Матерый
Шрифт:
– Ничего, Эллочка, ничего... Все будет хорошо...
– Не будет!
– крикнула девочка тоненько.
– Не будет хорошо, пока ты мне не дашь с-слово, что мы сделаем так, как нам б-было велено! Обещаешь, мама?
Людмила решительно тряхнула волосами:
– Я обещаю, Эльчонок, что больше такое не повторится. Никогда! Вот это я тебе твердо обещаю.
– Нет!
– Детский голосок негодующе прорезал вечернюю тишину.
– Ты про д-дачу пообещай! Как будто она с.., с.., сгорела! Как будто ее больше нет и никогда не будет!
– Гори она синим
– согласилась Людмила после недолгого раздумья.
– Продадим ее и - дело с концом. А сейчас поехали домой.
– Я могу вас отвезти, - напомнил Громов о своем существовании.
– Не надо, - покачала головой Людмила, даже не обернувшись.
– Без пос-с-сторонних обойдемс-с-ся.
– Это прозвучало, как шипение самой ядовитой змеи на свете.
– Права у меня есть. Ключ на месте.
Так что прощайте. И спасибо за участие.
Прежде чем сесть за руль, она все же не удержалась и бросила быстрый взгляд на Громова, но больше не произнесла ни слова. Он тоже промолчал.
Резко хлопнули дверцы крошки "Фольксвагена".
Негодующе фыркнул мотор. Машина неуклюже выбралась на дорогу и покатила прочь, глядя на одинокую мужскую фигуру в джинсах рубиновыми огоньками. Это было похоже на неотрывный прощальный взгляд. Но теплоты в нем не было. Только невысказанная горечь.
Глава 9
НЕ ВСЕ ЛЮДИ БРАТЬЯ
Когда Громов развернул "семерку" и направился в обратный путь, он подумал о том, что иногда у мужчины в холодильнике должно храниться что-нибудь покрепче пива.
Но даже к пиву не пускали! Всегда распахнутые настежь ворота на въезде в поселок были наглухо закрыты и обмотаны ржавой цепью с висячим замком.
Припомнив недавние манипуляции невесть откуда взявшихся привратников, Громов коротко выругался, подошел к калитке и обнаружил, что она тоже заперта. Пришлось подтянуться и перебраться через ограду.
– Комендантский час, что ли?
– недовольно окликнул он сторожей.
Их было двое. Один сидел в "Мерседесе", непринужденно выставив ноги наружу. В темной глубине салона уютно перемигивались какие-то огоньки, а магнитофонные колонки хрипло оповещали округу о том, что, "мы с тобой опять сегодня, Нинка, будем пить шампанское вино. Ты, моя блондинка, сияешь, как картинка. Нинка, я люблю тебя давно".
Никакой блондинки рядом не наблюдалось. Только ноги торчали из "Мерседеса". Второй сторож - бритый под Котовского тип - сидел к Громову спиной. Поставленный на ребро ящик весь перекосился под весом его бочкообразного туловища, затянутого в черную маечку. Перед ним полыхал небольшой веселый костерок. Бритоголовый казался полностью поглощенным его созерцанием и не собирался прерывать свою медитацию. Пришлось подать голос еще раз, перекрикивая несмолкаемую "Нинку-Нинку":
– Фью! Мужики!
Блатная лирика неожиданно смолкла, и из автомобильного салона донеслась неприязненная проза:
– Мужики в поле пашут. Собирают урожай.
– А бабы сидят, дожидаются?
– осведомился Громов пока вполне нейтральным тоном.
Огнепоклонник лениво обернулся к нему и посоветовал:
–
Ты бы хилял своей дорогой, говорун, пока я тебе твой длинный язык не обкорнал.С этими словами он демонстративно поднес к губам явно не столовый нож с насаженным на него шматом мяса и отправил угощение в рот.
Только теперь, втянув ноздрями свежий вечерний воздух, Громов понял, что пахнет жареным. В ушах прозвучал вздрагивающий детский голосок: "...сказал, что ест собак..." Глаза отыскали неподалеку от костра комок окровавленной белой шерсти.
– В обход давай, в обход, - махнул ножом парень, истолковав застывшую позу незнакомца как признак растерянного смятения.
– Тебе повезло.
Считай, что я тебя не видел.
"Да что ты можешь видеть своими щелочками?" - недобро усмехнулся про себя Громов, а сам скучно осведомился:
– Граница, выходит, на замке?
– Тебе же русским языком сказано, бестолочь, - вмешался меломан из авто.
– Или тебе по голове настучать, чтобы лучше дошло?
– Русским языком?
– Громов неспешно направился к "Мерседесу".
– Откуда же ты, знаток великого и могучего, выискался? Из какой такой бывшей союзной республики?
Он уловил в его речи тот же легкий акцент, что и у его напарника.
– Значит, все-таки не доходит, - донеслось из автомобиля зловещее уточнение.
– Не доходит, - сокрушенно признался Громов.
– Непонятливый я.
Он остановился прямо у ног, покоящихся на земле, и тогда из автомобильного нутра высунулась объемистая бритая башка, прочно сидящая на раскормленном теле. Это был точный дубликат собакоеда.
И ему не было никакой необходимости презрительно щурить глаза - узкие от природы.
– "Пятьсот шестидесятый"?
– спросил Громов, делая вид, что любуется "Мерседесом".
Парень неохотно разлепил губы:
– Тебя колышет? Вали отсюда.
– Но я на машине, а она там, за забором.
– Серые зрачки Громова превратились в две крохотные сверкающие точки.
– Отопрешь ворота? Или придется таранить?
– А тачку не жалко? Пф-ф!
– Смешок, сопроводивший эту фразу, походил на звук прохудившейся шины.
– Нет, - покачал головой Громов.
– Тачку мне не жалко. Она ведь не моя, степей калмыцких друг!
Он изо всех сил пнул массивную дверцу "Мерседеса", дробя кости ног, высунутых наружу.
– Уй-юй!!!
– Больно?
Громов заботливо приоткрыл дверцу, коротко улыбнулся и повторил маневр, задействовав на этот раз весь вес своего тела.
– Юй-уй!!!
– вот и вся надрывная песенка.
После этого следовало бы выволочь голосистого парня за волосы, но из-за отсутствия таковых пришлось воспользоваться его ушами. Они опасно хрустнули, хотя испытание выдержали с честью.
– Полежи пока, - порекомендовал Громов, небрежно швырнув противника на землю.
Потом он взглянул на пока еще не поврежденный дубликат узкоглазого, но тот, совершенно оцепеневший, сидел на прежнем месте с широко разинутым ртом, перед которым торчал нож с наколотым куском мяса.