Магиня для эмиссара
Шрифт:
Дежавю. Я, в старом синем платье и поношенных башмаках, топаю вверх по крутой булыжной мостовой, а в руках у меня корзина, из которой торчит хвост миреньи…
Учитель оценил бы юмор ситуации.
Собственно, корзин было две. В другой лежали яйца, помидоры, дюжина красных яблок, зелень, два круга копчёной колбасы, хлеб. А в первой, кроме миреньи, пакеты с крупами, бутыль с маслом, бутыль с молоком, коса лука и остальное, чему запах чудесной рыбы не страшен. В результате возник некий дисбаланс, попросту говоря, перекос — правая корзина оказалась заметно тяжелее левой.
Я планировала отнести всё домой, разгрузиться, покормить Соль, передохнуть, приготовить мужу обед
В результате до вечера я убегалась так, что валилась с ног. Но была вознаграждена восхищённым «Мм-м!!!» Холта, смаковавшего за ужином нежную розоватую мякоть миреньи с гарниром из жаренного ломтиками золотистого картофеля и колечек сладкого красного лука.
— Что это? Потрясающе!
— Нравится? — поинтересовалась я.
— Мм-м… — внятно ответил муж, отправляя ещё один ломтик в рот и прикрывая глаза. — Так что это?
— Доешь — скажу, — улыбнулась я, подцепив вилкой очередной сочный розовый кусочек.
Холт фыркнул. Серые глаза иронично прищурились на меня. Кажется, догадался сам.
— Ну он и дурак!
Точно, догадался.
— Угу, — согласилась я.
— Сита, спрошу о другом. Просматривал я сегодня декларации. И понял, что не знаю, на что обращать внимание. Если у тебя завтра по хозяйству дел не очень много, посиди, как освободишься, со мной. Или тут тишь да гладь… или я слепой.
— Я бы сказала навскидку, что здесь надо искать не корабли, которые как «Чайка», приходят перегруженными, а, наоборот, смотреть за теми, кто бегает туда и обратно полупустыми. Наверное, такие возят что-то, кроме занесённого в бумажки. И это что-то окупает хлопоты.
— Разумно. Попробую приглядеться с этой точки зрения. — Посмотрел на опустевшую тарелку: — Добавка миреньи есть? Потрясающая рыба!
— Иногда, чтобы сделать что-то одно, нужно заняться совсем другим, — заявил мне Рейн на следующее утро.
— Это как? — удивилась я.
— Не знаю, как работает мозг, но когда есть сложная задача, к которой не знаешь как подступиться, разумно отложить её в сторону, и она крутится, крутится где-то там на заднем плане… а потом неожиданно ты понимаешь, что решение — вот оно!
Задумалась. А ведь у меня тоже так бывало! Моешь окно — и вдруг приходит в голову, как перевести строчку магической формулы, над которой накануне страдала два часа. Или, наоборот, читаешь гримуар — и ни с того ни с сего соображаешь, что забыла купить на рынке.
— И чем ты хочешь заняться? — спросила я мужа.
— Полистать твой учебник. Попросил бы один из семейных гримуаров, но для меня там страницы пусты. Пришла в голову мысль, что если посмотрю, какие есть заклинания и что с ними можно делать, смогу придумать, как лучше использовать твои таланты.
— Я сама хотела поискать в книгах всё, что есть об одержимости. Конечно, это не совсем твой случай… но лишнее знание никогда не помешает. Как твой рыжий — снится?
— Хорошо, что спросила. Я вспомнил, что видел во сне руки. Свои руки. В наручах. Давай-ка, пока помню рисунок, сяду и зарисую. Может быть, потом пригодится… Кстати, а тебе ничего на новом месте не привиделось?
Я покачала головой — ничего необычного. Кроме самого Холта. Но об этом лучше промолчать.
Но хорошая мысль — собирать детали сновидений. Можно будет и судить об их истинности, и по подробностям попытаться отследить источник. Ну, и если Рейн убедится, что снится ему не злыдень какой, может, и у нас всё наладится.
Рейн
подошёл к окну, выглянул наружу.Наша улица поднималась от гавани вверх, через торговый квартал к району, где за высокими каменными оградами стояли утопающие в зелени особняки знати. Называлась она красиво — Суалибили — улица Звенящих Утренних Колокольчиков. Вообще, часть названий в Сафрине была не таристийской — когда-то на этом месте жили совсем другие, приехавшие с востока люди. Но никого это смешение языков не смущало. Из-за рельефа улица Колокольчиков изгибалась, так что парадные окна дома, как и вход магазина внизу, выходили на юго-восток. Из спальни Холта и кабинета, через крыши домов впереди, была видна бледно-голубая полоса моря. Окна двух других комнат и кухни смотрели на северо-запад, в сторону предгорий. Это если поднять взгляд. А так можно было наблюдать бытовые сценки на чужих задних дворах. Например, вчера я мельком видела, как через двор от меня какая-то молодуха тайком, спрятавшись за развешанными на просушку пододеяльниками, целовалась с разносчиком бакалеи — свой лоток парень оставил под ближайшим кустом. А налюбовавшись на чужие шуры-муры, я убила десять минут, глядя, как рыжий котенок пытается подкрасться к голубю… В общем, неплохое расположение окон — в доме весь день светло и есть на что глазами похлопать. Хотя летом актуальность бархатных штор явно чувствовалась.
— Сита, погода портится. Всё же уже осень. У тебя есть тёплые вещи? И зонт?
Упс. Старый коричневый зонт — как раз подходящий для прислуги — у меня имелся. А вот платья для зимы не очень годились. Самое плотное, синее, было полушерстяным. И что хуже, у Соль тоже не было ничего теплее байкового одеяльца.
— Рейн, я видела на краю рынка ряды с одеждой. Давай быстро сбегаю, куплю шали себе и Соль.
— Сначала присядь, нужно поговорить.
Я опустилась на край стула и настороженно уставилась на мужа.
— Послушай, я готов вечно выдавать тебе по сорок серебрушек в неделю, если это делает тебя счастливой. Но всё же я думаю о тебе как о жене. И надеюсь, что ты станешь моей женой по-настоящему. Так что содержать я тебя не только обязан, но и хочу. Тем более что я в долгу — муж тебе попался ущербный… — чуть грустно улыбнулся. — Вот давай свои деньги ты будешь копить, хранить и всё такое прочее. Но брать на хозяйство, себя и дочку ты станешь из этого кошеля, который я кладу в верхний ящик комода. Если деньги в нём вдруг кончатся, я досыплю ещё — это не проблема. И, да — о премиальных за раскрытие аферы начальника порта в Паэнье я не забыл — все бумаги оформит Брай. Могу выдать, если хочешь, твою долю уже сейчас. Или подожди до столицы — смотри сама, как тебе удобнее.
Вспомнилось, как мы с Андреасом ехали из Виэнии в Салерано. И как на постоялом дворе я сумела вылечить старшего сына трактирщика, который воткнул себе в ногу вилы. Напоролся в сене. Рана была нехорошей, горячей, красная натянутая кожа вокруг лоснилась, вверх по икре пошли тёмные жилки… Моих сил еле хватило. Трактирщик понял, и чего избежал сын, и чего стоило это мне, и, не торгуясь, отсыпал десять золотых — сумму по тем временам для нас огромную. И их тут же забрал и спрятал Андреас, сказав, что у него деньги будут сохраннее. Я не возражала. Тогда мне казалось, что именно так — нормально. Само собой, больше я этих золотых не видела.
Встав, подошла к комоду, выдвинула ящик. Ага, уж кошель так кошель. Такой полновесный мешок размером в два кулака! Потянула за угол — из горла с весёлым звоном выкатились вперемешку десятка два золотых и серебряных монет. И это — только малая доля. Да на то, что здесь, три года прожить можно!
Взяла два золотых и дюжину серебряных соленов, пересчитала, положила в глубокий карман. Карманам я доверяла больше, чем кошелям — срезать кошелёк проще, чем тянуть что-то из кармана горстью. Подошла к мужу: