Лжепророк
Шрифт:
В каждой из этих чешуек он мог бы увидеть мгновение собственной жизни – от рождения и далее, до зрелых лет, а может, и до самой кончины. В чудесных чешуйках отражалась жизнь всякого, когда-либо рожденного на Санктуарии.
Принадлежали же те чешуйки тому, кого некоторые – если б увидели их выстроившимися именно так – приняли бы за дракона, однако драконом он был отнюдь не простым.
Звали его Траг’Ул, а существовал он с тех самых пор, как беглые ангелы с демонами создали Санктуарий. Квинтэссенция созидания, украденная ими, дабы сотворить себе мир-убежище, заключала в себе и его существо. Рос сей мир – рос и он, и судьба его была
Вот потому-то, а еще зная, чем грозят Санктуарию Преисподняя и Небеса, великий змей не без колебаний взял в ученики родного сына Инария, и после того, как Древний, звавшийся Линарианом, отказался от прежнего имени, нарек его Ратмой. Учился Ратма весьма охотно, и Траг’Ул поделился с ним знанием, недоступным даже ангелам с демонами. Ну, а во время учения, на протяжении многих столетий, оба они зорко следили, чтоб Санктуарий не склонился бесповоротно к той либо другой стороне того, что Траг’Ул называл Равновесием. По сути, Равновесие являло собой паритет, равенство соотношения мировых начал. Склонение к абсолютному злу повлекло б за собою страшные бедствия, поворот к полному отсутствию зла – застой и разложение. Всему этому оба безоговорочно предпочитали «золотую середину», сосуществование добра и зла в равных пропорциях, без явного преобладания одного над другим.
Но самое главное, поддержание Равновесия означало сокрытие существования этого мира от взора Небес. Владыки Преисподней о нем уже знали, однако демонов сдерживал не только Инарий, но и дракон, а вот если в схватку ввяжутся ангелы…
– Ратма, у меня к тебе разговор, – сказал Траг’Ул в темноту.
Под мириадами движущихся звезд вмиг появился некто, закутанный в плащ.
– Я здесь.
– Нужно готовиться к немыслимому.
– Вот как? Я в том пока не уверен.
Нечасто, нечасто дракону за всю его долгую жизнь случалось оказаться захваченным врасплох…
– И отчего же?
Плащ Ратмы затрепетал вокруг его ног, словно являя собою продолжение мыслей Древнего.
– Если на Небесах прознали о Санктуарии, то почему не нахлынули туда всем скопом? Мешкать им, на мой взгляд, резона нет.
– Присматриваются к Инарию и Преисподней, оценивают расстановку сил.
– Разумно… однако не забывай об охотнике, об Ахилии. Он, как тебе известно, пытался покончить с Ульдиссианом.
– Тем более вероятно, что он во власти твоего отца, а потому оптимизм твой мне непонятен.
Звезды прянули в стороны и вновь образовали созвездие, напоминавшее длинное тело змееподобного существа из древних легенд.
– Отец здесь ни при чем. Теперь я знаю это наверняка. Знаю, где он и чем занят. И точно могу сказать: это не он.
– Тогда мы с тобой возвращаемся к тому, что о Санктуарии известно и Небесам.
Ратма приподнял брови.
– Или лишь одному из их августейших владык.
– Лишь одному?
Звезды вновь перестроились. Траг’Ул ненадолго умолк, взвешивая услышанное.
– Лишь одному? – повторил он. – Но кто из них явится сюда втайне вместо того, чтоб немедля сообщить об измене Инария Ангирскому Совету? Среди них таких не найти.
– И
все же один такой есть. Тот, кто был для отца ближе всех, точно родная кровь, хотя крови ни в ком из них нет ни капли. Да, Траг, я вполне могу считать его дядюшкой: в понимании ангелов, они с Инарием братья.– Быть не может… Тираэль?
Оба утихли, словно бы ожидая, что ангел откликнется на зов, появится перед ними воочию. Когда же Ратма, наконец, нарушил молчание, голос его зазвучал едва слышно – по крайней мере, для человеческого уха.
– Да, Тираэль. По-моему, Ангел Справедливости явился сюда в одиночку, дабы единолично решить судьбу преступного брата… а заодно и всего Санктуария.
Ульдиссиан очнулся. По крайней мере, описать происшедшую с ним перемену лучше он не смог. На самом же деле он пребывал где-то на полпути между ясностью разума и бесчувствием. Туман в голове обескураживал, не позволял сосредоточиться.
Но, несмотря на помутнение мыслей, в одном Ульдиссиан был уверен твердо.
Несомненно, он угодил в лапы Инария.
Кто еще мог с такой легкостью поймать его в западню, сын Диомеда даже не представлял… и поэтому объявившийся перед ним человек показался Ульдиссиану страннее некуда. Лицом незнакомец был смугл, с ухоженной длинной бородой, но больше всего внимания привлекал его взгляд, легко, как ничто иное, пронзивший туман в Ульдиссиановой голове.
– Ты слышишь меня, Ульдиссиан уль-Диомед? Ты меня слышишь? Я держал тебя без сознания всю дорогу назад, а теперь ты должен прийти в чувство настолько, чтобы откликнуться.
Ульдиссиан и хотел бы ответить, однако язык словно отяжелел, и челюсть тоже не слушалась. Сумел он только кивнуть, и этого незнакомцу в долгополых одеждах оказалось довольно.
– Прекрасно! Знай же: в плен ты взят мною. Мною, великим Зоруном Цином!
Казалось, он полагал, что Ульдиссиан должен знать его, и, убедившись в обратном, был несколько обескуражен.
– Все они пред тобою в страхе, – презрительно хмыкнув, продолжал Зорун Цин, – однако на деле изловить тебя оказалось проще простого. Порой мне даже думается, стоило ли затевать все это, стоило ли идти на обман и предательство…
Ульдиссиан вновь попытался сказать хоть слово и вновь ничего не добился.
– Будь покоен, друг мой, скоро ты заговоришь! Прежде, чем я решу, как быть дальше, мне нужно многое о тебе выяснить.
За спиной чародея возник некто огромной величины. Отчего-то этот звероподобный гигант заинтересовал Ульдиссиана куда сильнее, чем тот, кто взял его в плен.
Зорун оглянулся назад.
– Терул! Подай сюда тот черный ларчик с третьей полки. Живей!
Слуга Зоруна двинулся выполнять приказание, но прежде взглянул Ульдиссиану в глаза. Как ни хотелось пленнику заговорить, он знал: все старания окажутся тщетны.
– Терул показался тебе страшным на вид? – спросил маг, приняв оживление Ульдиссиана за испуг. – Поверь: в мире немало вещей куда более страшных. О нем ты, асцениец, не тревожься… тревожиться тебе надлежит в первую очередь на мой счет.
С этим он поднял только сейчас замеченный Ульдиссианом посох и что-то забормотал. Руны на посохе вспыхнули.
В ушах Ульдиссиана эхом отдался пронзительный вопль. Лишь спустя пару секунд сын Диомеда понял, что кричит он сам. Все тело внезапно охватила невыносимая боль, как будто с него дюйм за дюймом сдирают кожу.