Люди как боги
Шрифт:
– Теперь я понял вашу позицию. Очень хорошо понял. Я догадывался об этом с самого начала, но долго ждал, чтобы полностью убедиться, прежде чем привести свое свидетельство. Бесстыдство ваших нарядов, непристойность манер говорят сами за себя! Юноши и девушки улыбаются, держатся за руки, чуть ли не ласкают друг друга, даже не потупив в дань скромности глаза. Даже не потупив глаза! А чего стоят напитанные ядом слова о любовниках, не ведающих ни брачных уз, ни благословения, ни правил, ни ограничений? Что они означают? К чему призывают? Не думайте, что несмотря на великие соблазны и будучи священнослужителем – человеком девственной чистоты, я ничего не смыслю! Разве мне не открыты тайные побуждения сердец? Разве ко мне не приползают уязвленные грешники, эти разбитые
Мистер Дюжи вскинул руку в знак протеста, однако волна красноречия отца Камертонга легко перескочила через это препятствие.
Святой отец стучал ладонью по сиденью перед собой и кричал:
– Я свидетель, и, не колеблясь, скажу всю правду, не побоюсь назвать вещи своими именами. Вы все погрязли в разврате! Вот самое точное слово. Подобно животным. В скотском разврате!
Мистер Дюжи вскочил на ноги. Вскинув обе руки, он попытался заставить лондонского сына Громова[3] сесть на место и воскликнул:
– Нет! Нет! Вы должны остановиться, отец Камертонг. Право, вы должны остановиться. Вы их оскорбляете. Вы не понимаете. Прошу вас: сядьте! Я настаиваю.
– Вернитесь на свое место и успокойтесь, – прозвучал отчетливый голос. – Иначе вас уведут.
Что-то заставило отца Камертонга обернуться на спокойную фигуру возле своего локтя. Он встретился глазами с грациозным юношей, разглядывавшим его, как художник разглядывает новую модель. В позе юноши не ощущалось угрозы, он стоял совершенно спокойно, и все же отец Камертонг разом как-то сник. Громогласная речь проповедника внезапно оборвалась.
Мистер Дюжи попытался тактично уладить конфликт.
– Мистер Серпентин, я взываю к вам и приношу свои извинения. Он не вполне отвечает за себя. Мы сожалеем об этом досадном инциденте. Прошу вас, не уводите его, что бы под этим ни подразумевалось. Я лично ручаюсь за его хорошее поведение. Сядьте же наконец, мистер Камертонг: сколько можно вас уговаривать, или я умываю руки.
Отец Камертонг колебался.
– Мое время еще настанет, – обронил он, на мгновение заглянув стоявшему рядом юноше в глаза, и вернулся на свое место.
– Вы, земляне, оказались непростыми гостями, – спокойно и отчетливо произнес Грунт. – Но это не все. Нам ясно, что разум этого человека отнюдь не чист. Он явно содержит в себе воспаленные и болезненные сексуальные фантазии. Ваш спутник зол, возбужден и склонен к выпадам и оскорблениям, издает ужасные звуки. Завтра его обследуют и решат, что с ним делать.
– Что? – воскликнул отец Камертонг. Его лицо вдруг сделалось серым. – Решат, что со мной делать? Что вы имеете в виду?
– Прошу вас, помалкивайте, – сказал мистер Дюжи. – Прошу вас, больше ни слова. Вы и без того наговорили много лишнего.
Инцидент как будто был улажен, но в сердце мистера Коттеджа засела подозрительная заноза страха. Утопийцы вели себя тактично и любезно, однако на секунду ему показалось, что над группой землян была занесена карающая длань власти. Несмотря на солнце и красоту, гости все-таки были в этом неведомом мире беспомощными чужаками. Лица утопийцев светились добротой, глаза – любопытством и приветливостью, однако эти глаза скорее наблюдали за ними, чем радовались их присутствию, как если бы смотрели с другой стороны непреодолимой бездны различий.
Но тут охваченный расстройством мистер Коттедж перехватил взгляд карих глаз Лихнис. Ее глаза были добрее, чем у большинства утопийцев. Ему показалось, что женщина по меньшей мере поняла его страхи и решила показать, что ее можно считать другом. Мистер Коттедж при взгляде
на нее на секунду ощутил себя дворнягой, неуверенно приблизившейся к группе подозрительных людей и неожиданно встретившей ласковый взгляд и приветливое отношение.2
Еще один разум, оказавший Утопии активное сопротивление, принадлежал мистеру Фредди Соппли. До споров о религии, нравственности и общественном строе Утопии мистеру Соплпи не было никакого дела. Он давным-давно усвоил, что джентльмену с серьезными заявками на звание эстета не пристало проявлять интерес к подобным вещам. Он считал собственное восприятие слишком утонченным, чтобы до них снисходить. Мистер Соппли выбрал другую тему и дал понять, что научный подход в Утопии разрушил нечто древнее и прекрасное, так называемое природное равновесие. Что это равновесие собой представляло и как функционировало на Земле, ни утопийцы, ни мистер Коттедж так и не смогли понять. Под перекрестным опросом лицо мистера Соппли зарделось и насупилось, монокль обиженно засверкал.
– Я сужу по ласточкам, – твердил он. – Если вам этого мало, то, право, не знаю, что еще сказать.
Он начал с того факта – и неоднократно к нему возвращался, – что в Утопии нигде не видно ласточек, а не видно их потому, что нигде нет гнуса и мошкары. В Утопии было произведено умышленное сокращение численности некоторых популяций насекомых, что серьезно затронуло и те существа, которые прямо или косвенно от них зависели. Как только в Утопии утвердился новый строй и заработало государство просвещения, вниманием общества завладела давно вынашиваемая идея о систематическом истреблении вредоносных, назойливых видов насекомых и растений. Был тщательно изучен вопрос о вредности и возможности полного устранения, например, комнатных мух, ос, шершней, различных видов мышей, крыс, кроликов и крапивы. На суд были вызваны десятки тысяч видов, от болезнетворных микробов до носорогов и гиен. Каждому виду был выделен адвокат. И каждый из видов спросили: какая от него польза? Какой вред? Как его легче уничтожить? Что еще может исчезнуть вместе с ним? Оправдывают ли его истребление затраченные усилия? Или же проще сохранить его и притерпеться? Но даже когда смертный приговор был окончательным и бесповоротным, в Утопии подходили к процессу чистки с великой осторожностью. Некоторое количество приговоренных особей сохранили в уединенных местах, а во многих случаях сохраняют по сей день.
Большинство инфекционных, заразных видов лихорадки было полностью ликвидировано. Некоторые болезни пропали сами, другие пришлось искоренять из жизни человека, объявив им войну и подчинив строгой дисциплине все население планеты. Многие паразиты человека и животных удалось извести полностью. Кроме того, планету как следует почистили от вредных насекомых, сорняков, грызунов и опасных для человека животных. Исчезли комары, домашние, навозные и многие другие мухи. С ними было покончено благодаря широким кампаниям, длившимся иногда несколько поколений. От крупных хищников вроде гиены и волка удалось избавиться куда быстрее, чем от вредной мелочи. Наступление на мух привело к фактической перепланировке большинства жилищ и скрупулезной дезинфекции почти всей планеты.
Наиболее щекотливым был вопрос о других видах, которые могли попутно исчезнуть вместе с бесполезными. Например, некоторые насекомые в начальной стадии своего существования были вредными и агрессивными личинками, а превращаясь в гусениц или куколок, наносили еще больший ущерб, но затем обретали красоту или приносили пользу, опыляя нужные растения и цветы. Другие вредные по своей природе насекомые служили незаменимой пищей для полезных и приятных существ. Ласточки не совсем перевелись в Утопии, но стали большой редкостью, как и ряд других птиц, питавшихся насекомыми, например мухоловки, эти воздушные акробатки. Однако птицы не вымерли. Истребление насекомых не зашло так далеко. Кое-где было сохранено достаточное количество видов, чтобы сделать эти районы обитаемыми для чудесных пичуг.