Люди без имени
Шрифт:
— Убили его первым, — продолжал солдат. Только мы поднялись, русские открыли минометный и пулеметный огонь. Он бежал немного правее меня, чуть впереди. За ним офицер — взводный. Солдат повернул голову в сторону офицера, руководившего уничтожением трупов.
— Смотрю, капрал упал. Я хотел посмотреть, может быть, он ранен, но офицер закричал на меня, и я побежал дальше.
Кивимяки не слушал его. Когда солдаты хотели положить убитого на хвою срубленных сосен, капрал сказал: — Не надо. Я предам труп земле.
— Нельзя! — Вы должны проститься, потом возьмем его, — сказал солдат.
— Уйдите прочь! Вы возьмете его только через мой труп. Я похороню его.
Капрал взял сына и понес. В землянке ему
Хоронить пришли солдаты, кто был свободен от наряда.
— Тебя убили твои враги, — сказал старый капрал — Среди них был и я. Убили предательски, подло, за то, что ты был против войны и не хотел чужой земли.
Сына похоронили, поставили деревянный крест. Отец поклонился свежей могиле, утер слезы и пошел к землянке. Перед ним в тумане плыл бегущий сын во время боя и кровавая рана от пули в левой лопатке… и злобное лицо офицера, стреляющего в спину сына … да тоска и боль.
…Олави весь день полз. Изредка останавливался и жадно вдыхал воздух. На пути часто встречались трупы. Первое время он старался запомнить имена погибших, чтобы сообщить родным. К вечеру выполз на пригорок; на самой вершине его, страшно оскалив зубы, лежал убитый фельдфебель Кукушкин. Когда солнце опустилось низко, и сквозь густую чащу не проникал ни один луч, Олави услышал шаги. Низко опустив голову, не заботясь о том, что его увидят, грузно ступая, мимо него прошел Блинов.
Увидев труп Кукушкина, он брезгливо отвернулся, затем поборов отвращение, подошел к нему, достал из полевой сумки какие-то бумажки и бросил их. Подхваченные порывами ветра, они разлетелись в разные стороны.
— Блинов! — по-русски крикнул Олави. Но тот даже не повернулся и так же не спеша, стал спускаться под гору…
Превозмогая боль в животе, собрав все силы, Олави пополз за ним. Под утро его подобрали свои. Вопреки приказу начальства отказался ехать в полевой госпиталь, а поддерживаемый солдатами, пошел на похороны коммуниста капрала Кивимяки. Когда в воздухе прозвучал прощальный троекратный залп, Олави подняли на руки, и он, напрягая последние силы сказал: — Финское правительство, в угоду немецкому фашизму продолжает проливать кровь! Довольно проливать кровь за чужие интересы! Прекращение войны и заключение мира! Создание народного правительства и предание суду виновников войны — вот наше требование!
Напрасно офицеры старались разогнать солдат, угрожая оружием, объявляя тревогу. Толпа все росла и росла, а слова солдата Какко Олави разносились ветром и как иглы врезались в сердца людей, одетых в серые шинели.
27. Неудавшаяся затея
Газета «Северное слово» сообщила о «победоносном» шествии фельдмаршала фон-Паулюса на Сталинград, а по Финляндии распространился зловещий слух о разгроме немецких полчищ.
Газеты не публиковали комментариев — радио выключено, а слух с неимоверной быстротой заползал во все уголки; для него не было преград. Ни пограничные кордоны, ни строгие указания из Хельсинок о сохранении тайны, ни полицейские дубинки, не могли удержать его! Слово Сталинград не сходило с уст финнов. Куда ни пойди, везде слышно: Сталинград! Сталинград! Сталинград!
Не опубликовав ничего о Сталинградской битве, газета начала проповедь «эластичной обороны», заменив слова «молниеносное наступление» и вынуждена была сообщать о падении одного города за другим.
– Сколько радости за родину! За храбрость воинов и ее вождя, под чьим руководством разгромили немцев под Сталинградом, под чьим руководством началось победоносное
шествие на Берлин! Слава воинам- победителям! — говорил Шаров, собравшимся около него товарищам.— Сколько душевных мук и переживаний, тоски и злобы от своего бессилия помочь родине, — гневно воскликнул Громов.
После Сталинградской битвы даже у самых малодушных военнопленных появилась надежда возвращения на родину.
Радостная весть не дошла до Леонида: он лежал в горячке и в бреду говорил о победе. Радость за него разделяли друзья и по очереди дежурили у постели больного. Санитар Жохов был доволен, что около умирающего находятся люди. Барон Пуронен вызвал из штаба финского доктора и военнопленного врача 3 ранга Мухина. В это время Илья Поляков лежал на соседней койке с Леонидом с зашибленной ногой. Военврач 3 ранга остался в Никеле и внимательно следил за больным. Только Илья с нетерпением ждал смерти больного. Он думал, что она унесет его тайну, когда он живого матроса выбросил на мороз, и сотни раз ругал себя, что не отравил его в Янискосках — тайна была бы погребена навсегда. Военврач Мухин до организации штаба северных лагерей работал на общих работах в Янискосках, затем в Никеле. С организацией госпиталя военнопленных в городе Ивало он был назначен главным врачом.
Он питал к Полякову отвращение за то, что ему, военврачу, приходилось обращаться к Илье за помощью, и вместо нее он получал зуботычины и оскорбления. Тем не менее, он лечил Полякова добросовестно.
Ночью он делал перевязку, и Солдатов рассказал ему происшествие с Леонидом. Военврач закрыл глаза, и ему ясно представилось, как санитары по указанию Ильи больного выбрасывают на мороз с циничными словами: «Молчи, Илья Иванович лучше знает!»
Он открыл глаза — перед ним на койке лежал Поляков и хищными глазами смотрел на него, в них были презрение и злость. Дай снова ему власть, он без малейшей жалости уничтожить и тяжело больного и врача. Мухин снова представил себе умирающего на снегу военнопленного, который кричит: «Товарищи, я еще жив!»
После долгих колебаний, зная, что это преступление, но под впечатлением рассказа Солдатова, военврач сознательно пошел на преступление.
Когда Поляков очнулся от хлороформа, он ощутил неловкое положение в теле. Руки его забегали по одеялу. Сделав гримасу, он заплакал от злости.
— Что вы сделали с моими ногами, доктор? — спросил он дрожащим голосом.
— Отрезал, — равнодушно ответил врач.
— Так будешь безопаснее, иуда, — добавил Солдатов, — пойди пожалуйся, может быть, и потеряешь голову!
Каждый раз, как только Леонид впадал в забытье, перед ним проносились картины его прошлой жизни. Впечатления менялись, и не успевало одно дойти до конца, как на смену ему являлось другое. Здесь был и фронт, и школьная жизнь, и азартная игра в футбол, и события последних ужасных дней, и ряд других, которых запомнить не мог. Больной организм воспринимал их равнодушно. Дольше и отчетливее других видений держалось море. Он в бреду метался, выкрикивал успокаивающие фразы, крепко хватался за койку.
Напрасно Поляков ожидал смерти. У Маевского оказался крепкий организм, и он поборол смерть. Когда ему становилось легче, он интересовался событиями на заводе, спрашивал, чем занимаются друзья и с чувством боли выслушивал сообщения о нормальной работе завода.
Вскоре его перевели в барак. Громов рассказал о неудачной попытке бегства.
— Судьба смеется над нами! — начал он. — Несмотря на то, что здоровье наше и силы сильно пошатнулись в лесной бригаде, мы собрались бежать. Тебя оставляли на попечение военврача, которому ты обязан жизнью. Единственное место, где можно было подлезть под проволокой, — это за баней. Все было подготовлено к побегу. Солдатов выглянул из-за угла бани, схватился за голову, отпрянул назад и, не сказав нам ни слова, ушел в барак.