Львив
Шрифт:
Рабби Нехемия обернулся. Рядом с ним молился шойхет Гиршель, рыжий детина из разряда «сила есть, ума не надо», от которого недавно сбежала невеста. На толстом пальце Гиршеля красовался перстень с буквами, обозначающими числа Шабтая Цви: 814-13-67. Гематрия их была такая же, как и слово «ахава» — любовь, что привлекло брошенного жениха надеждой привлечь новую девицу. Эти перстни продавались как амулеты для влюбленных. Рабби еще попадались амулеты с набором букв — две «бейт» и два «алефа» подряд друг за другом. Алеф он расшифровал как «тав», а «бет» — как «шин», если перевести первую букву в последнюю, а вторую в предпоследнюю, получается сокращенное написание имени Шабтай.
Он так подписывался: шин и
Если запрещать, будет еще хуже. А не запретишь, подпольное саббатианство захлестнет неученых евреев своими тлетворными водами — рассуждал Нехемия Коэн. Но что выбрать из этих двух зол, одинаково ему отвратных?
Душить саббатианцев или подождать, пока весенним потоком не вынесет труп врага к твоим ногам?! Сжигать в железной печке еретические молитвенники, где напечатаны три песнопения Шабтая и особая молитва, читаемая только когда придет Машиах?! А в молитвенниках, как и во всей литературе саббатианцев, едва ли не на каждой странице упоминаются сакральные Имена, поэтому их нельзя ни предать огню, ни осквернить какими-нибудь способами, разве что спрятать подальше от любопытных глаз.
Рабби Нехемия Коэн даже не подозревал, что стал мыслить теми же категориями, что и патер Несвецкий, бич еретиков, противник всякого инакомыслия. Только иезуит боролся за единство католиков, а раввину очень хотелось добиться такого же единства иудеев. Объединяло этих двух разных людей общее негодование раскольниками — и мучительно переживаемые тайны прошлого.
Нехемия Коэн со страхом вспоминал, как ему в ночь с 5 на 6 сентября 1666 года пришлось бежать к султану в тюрбане, потому что стража не пустила в покои человека в еврейском головном уборе, странном для турок, из-за чего Коэна тоже записали в «хитаслеми». В те минуты он не задумывался, что бегать в тюрбане недопустимо для еврея, это породит массу ненужных предположений. А когда понял, было уже слишком поздно: дело сделано.
Слухи о том, будто Коэн в Стамбуле публично отрекся от веры отцов, носился по городу, понося Шабтая, а заодно с ним раввинский иудаизм и «Шулхан арух» Иосифа Каро, называя себя мусульманином, никуда не делись. Свидетели этой истерики были живы, охотно рассказывая про Коэна небылицы всем желающим, а те уж передавали их слова, истолковывая на свой лад. Сплетни, будто Коэн тайно принял мусульманство, подражая Шабтаю Цви, исчезали из оборота на некоторое время, чтобы затем вновь появиться.
У патера Несвецкого тоже оказалась своя тайна, но не мистическая, а обыкновенная любовная: иезуит давно и безнадежно любил пани Сабину… Когда та еще была незрелой девочкой-подростком, не пани Сабиной, холодной и недоступной, но резвой Сабинкой, тоненькой, чуть неуклюжей, большую часть года она жила не в Львове. Летом Сабинка приезжала из пансиона, влетала в дом, обнимала соскучившихся родителей и братьев. Затем она собирала подружек и устраивала с ними странные представления. В лунную июньскую ночь фантазерка изображала нимфу, выходившую из черных вод заболоченного озерца. Раздевшись догола, прекрасная шляхтянка становилась на край озера, освещаемая луной. Тело ее покрывалось мелкими гусиными пупырышками, блики лунного света отражались мертвенно-бледной кожей, делая Сабину похожей на только что утонувшую.
Подружки помогали ей украситься длинными стеблями и желтыми цветами кувшинок, сплетая их в пояс и венок. Тихо, осторожно озираясь по сторонам, полячка ступала в холодную ночную воду, ежась и морщась. Стоявшие на берегу пели грустные песни об утопившихся в озерах девственницах, ставших «болотными девами», царицами кувшинок и владычицами лягушек. Но панночка топиться не спешила: поплавав немного, Сабинка долго вытиралась, сушила намокшие волосы и возвращалась домой, ничего никому не сказав.
В одну из таких ночей, когда Сабинке было всего 13 лет, молоденький Игнашка Несвецкий, учившийся в Коллегии иезуитов вместе с братом Сабины, пошел с друзьями купаться на озеро ночью. И увидел голую,
с круглым листом болотной кувшинки на голове, милую Сабинку.Признаемся честно: шляхтянка Сабинка была единственной голой девочкой, которую довелось лицезреть Игнатию Несвецкому.
Но все, что ему очень хотелось увидеть, Несвецкий увидел. Потом, когда смешливая сумасбродка Сабинка превратилась в красивую девушку, пани Сабину, иезуит Несвецкий снова встретил ее — и жутко пожалел о том, что стал священником.
— Тысяча еврейских чертей! — воскликнул тогда он про себя, — это не Сабина, а воплощение всех плотских грехов! Уродилась же такая соблазнительная.
Нет, надо держаться от нее подальше!
Но это никак не получалось, и патер Несвецкий, если говорить его родным польским языком, popal w blad. Отсюда все последующие беды.
В погоне за Коэнами патер Несвецкий завлек в свои сети, застращав и озадачив, нескольких еврейских купцов, имевших несчастье подписать скандальное письмо Шабтаю Цви. Он намекнул, что знает все их темные делишки, вытащил из шкафчика схваченные письма, где купцы жаловались на поборы, поругивая покойного графа Липицкого и даже желали ему скорейшего сошествия в ад. Добрый католик потребовал с толстосумов передать на нужды церкви солидные суммы, и, вооружившись большими средствами, мог теперь не скупиться на подкуп свидетелей. Брать на такие цели деньги из казны ордена Иисуса Несвецкий стеснялся. Затем иезуит стал искать врагов рабби Нехемии Коэна. Досконально изучив все частности его жизни, Несвецкий решил: никто не причинит Коэну большего зла, нежели поклонники разоблаченного им Шабтая Цви.
Они сами растерзают львовского раввина на мелкие клочки, только настанет подходящий для мести момент — и Коэну конец.
Но прежде всего Игнатий Несвецкий приказал схватить русинку Марицу, служанку и конфидентку пани Сабины, обвинив ее в колдовстве. Это была первая часть его коварного плана. Марица попалась часа в четыре, когда возвращалась из немецкой лавки, и через минут десять ничего не понимающая девушка оказалась в сыром подвале городской тюрьмы.
Самая суть ареста заключалась в его внезапности. Марица не успела ничего понять, она быстро растерялась, впала в отчаяние и уже не могла противостоять нажиму иезуитов, требовавших признаний.
К такой жертве даже применять пытки было излишне: в страхе за свою жизнь русинка должна сознаться немедленно, что варила из поворызника сатанинское зелье, надеясь ими отравить католическое духовенство, в том числе и патера Несвецкого. А так же подписала кровью, в полночь на Кальварии договор с нечистой силой. С какой именно, иезуиты не знали. Должно быть, к малообразованной служанке явился бес низшего порядка, а расплачиваться за эту помощь Марице пришлось своими ласками, ибо денег у нее нет. Предположив такое, патер Несвецкий довольно улыбнулся: теперь пани Сабина, наивно привязанная к Марице, считавшая ее своей подругой, выполнит все, что он захочет. Хотелось иезуиту немногое: всего лишь полюбоваться на пани Сабину лунной ночью в наряде девы болот, голой и в кувшинках.
… Леви Михаэль Цви написал Сабине записочку, но ответа не получил. Сабина погрузилась в немое отчаяние, и прислуга ту записку ей не передала, отложив на завтра. Однако Леви решил пройтись вечером мимо дома пани. Остановившись у куста китайской розы, Леви пытался пофантазировать, как он стал бы жить вместе с Сабиной, неважно, в образе турка Османа Сэдэ или под своим настоящим именем. И вдруг услышал женский плач. Что плакала именно Сабина, Леви не сомневался. Он перескочил через высокую ограду и очутился в саду. На турка, в шальварах и чалме, сразу же бросились хищные далматские псы, не брезговавшие человечиной. Леви заорал, на шум выскочили слуги, пытаясь оттащить его от песьих пастей, крики донеслись до госпожи — и Сабина, бледная от слез, вышла во двор. Узнав Леви — то есть букиниста Османа, она приказала отогнать собак, ласково улыбнулась, спросив, не покусали ли далматцы и не нужно ли ему перевязать раны.