Лунный ветер
Шрифт:
— Не имел ни малейшего желания встречаться с бывшим коллегой, которого я прекрасно знаю. — Внезапно остановившись, он развернулся ко мне. Я едва успела замереть, чтобы не уткнуться ему в грудь. — Ребекка, Инквизитор Гэбриэл Форбиден мёртв. Тот, кто сейчас стоит перед вами, не имеет с ним почти ничего общего. И я не хотел воскрешать прошлое. — Помолчав, отвернулся и следующие слова бросил уже через плечо, едва слышно: — В нём слишком много того, что я надеялся навсегда оставить позади.
Ничего не говоря, я вновь зашагала за ним мимо древней каменной стены храма. Не отказавшись от мысли выведать обо всех вещах, интересовавших меня, но осознав, что сейчас для этого определённо не лучший момент.
Низкая
— Пришлось поработать отмычками. Надеюсь, хэйлские священнослужители меня простят. — Гэбриэл извлёк из-за ворота рубашки нечто, что мне не сразу удалось разглядеть в темноте; и лишь когда это нечто вспыхнуло в его пальцах мягким золотым светом, опознала прозрачный жёлтый топаз на длинной цепочке. — Здесь без света уже не обойтись.
Я без страха принялась спускаться следом за ним по узкой прямой лестнице, окружённой тёмным камнем, ведущей к подземным захоронениям. Ступеньки были высокими, эхо наших шагов гулко отдавалось от них.
— Если Элиот стал вампиром… значит, его убил не волк, а другой вампир?
Я постаралась задать этот вопрос как можно тише, но подземелье всё равно усилило мой голос, далеко разнося отзвуки.
— Не думайте, что народные сказочки поведают вам правду. Если человек был убит нечистью — любой нечистью — и остался неотмщённым, есть примерно тридцатипроцентная вероятность, что в посмертии он не обретёт покоя и сам станет нечистью, а именно живым мертвецом. Где-то их зовут упырями, мы называем вампирами, но суть одна. — Он размеренно оставлял позади ступеньку за ступенькой; в одной руке серебряный кол, в другой — сияющий топаз, который он держал подле своего уха так, чтобы свет не бил ему в глаза, освещая дорогу нам обоим. — Мистер Хэтчер — прекрасный человек и не самый плохой специалист в своём деле, но по части сверхъестественного не имеет ровно никакого опыта. Полагаю, за волка он принял приблудного бист вилаха, и неудивительно. Даже Охотникам трудно бывает отличить их жертв.
Я вспомнила волка под своим окном. Впрочем, волк ли это был?.. У страха глаза велики, а я вполне могла принять за него того же бист вилаха. Как сперва и подумала — прежде чем зациклилась на своей смехотворной теории «оборотень по имени Гэбриэл Форбиден». Однако иногда прирученный волк — это просто прирученный волк, а сказки и фантазии — лишь сказки и фантазии.
И ничего большего.
Я хотела уже рассказать Гэбриэлу о своём ночном госте, но тут тошнотворная сладость ударила мне в ноздри — одновременно с тем, как мы ступили в длинный зал крипты.
Золотой свет лёг на каменные колонны у необлицованных стен, сложенных из красного кирпича. Они обрамляли арки в стене, в каждой из которых на небольшом возвышении покоился саркофаг. Сияние топаза выхватило из темноты резьбу на стенках — плющ и ива, — и фигуры на тяжёлых крышках: статуи давно умерших жрецов в парадных облачениях, навеки сложивших на груди свои каменные руки. Черты их лиц были скорее намечены, чем отчётливо прорезаны, и мне всегда было интересно, что тому виной: время, не пощадившее их, или задумка скульптора, желавшего изобразить их скорее символами, чем реальными людьми?
— Двум здешним покойникам пришлось потесниться. Несчастная жертва вашего конюха покоится здесь. — Гэбриэл указал колом на один из саркофагов. Крышка его была слегка сдвинута, но я не стала и пытаться разглядеть, что под ней таится. — А сам он… ну да, как я и думал.
Нужный саркофаг я заметила почти сразу — по крышке, которую кто-то успел задвинуть едва ли наполовину. К нему я приблизилась без страха, даже сейчас не отстав от Гэбриэла.
И не вздрогнула даже тогда, когда вздрогнул лежавший
там мертвец.Когда свет ударил ему в глаза, вампир дёрнул рукой, но в следующий миг уже лежал неподвижно, явно не находя в себе сил пошевелиться. Тёмная дыра в его лбу не кровоточила, распухшее лицо, обагрённое чужой кровью, было омерзительно. Он смотрел на меня глазами, сиявшими во тьме пугающим багряным свечением, и в этих глазах — страшных, мёртвых глазах — я ясно читала единственное желание: вцепиться мне в горло.
Нет. Это не Элиот. Эта тварь даже внешне имеет с ним крайне малое сходство.
— Вы хотели попрощаться, я знаю. Но с вашим конюхом вы попрощались тогда, когда положили ветви ивы на его могилу, — в голосе Гэбриэла вновь зазвучала та мягкость, которую на моей памяти он проявлял только со мной. — Пусть существо, творившее все эти страшные вещи, выглядит как ваш старый верный слуга, но оно — не он. Он умер уже давно.
— Как Инквизитор Гэбриэл Форбиден, — тихо вырвалось у меня.
Он помолчал, прежде чем утверждающим эхом повторить:
— Как Инквизитор Гэбриэл Форбиден. — Сдёрнув с шеи шнурок с золотым камнем, он набросил его на резную капитель ближайшей колонны и, отвернувшись к мертвецу, сверлившему его ненавидящим алым взглядом, перехватил серебряный кол обеими руками. — Возвращайтесь наверх, Ребекка. Вам не стоит на это смотреть.
Я без возражений отвернулась и направилась к выходу, чтобы подняться по ступенькам. Первые из них озаряли отблески волшебного камня, остальные я нашла на ощупь — и, выбравшись из-под земли, с наслаждением вдохнула ночную прохладу, восхитительно свежую после царившего в крипте запаха смерти. Прислонясь спиной к стене храма, холодной в ночи, уставилась в тёмный туман, окутывавший деревья вокруг.
Я знала, что времени на раздумья у меня немного. И больше всего мне хотелось дождаться, когда Гэбриэл поднимется наверх, после чего просто вернуться с ним в дом Гринхаузов. Не задавая вопросов, не говоря больше ни о чём; позволив себе просто отдохнуть наконец от событий этой безумной ночи, позволив всему и дальше идти своим чередом… но я не имела на это права: больше нет. Не теперь, когда я знаю так много, когда до возвращения Тома остаются считанные дни, если не часы.
Поэтому, когда всё было кончено и Гэбриэл, выйдя из низкой двери крипты, аккуратно затворил её за собой — кола в его руках не было, а камень погас сразу же, стоило его владельцу вновь оказаться под небом, — я встретила его словами, которые он вряд ли хотел бы услышать. Тем более сейчас.
— Вы сказали, вы не хотите воскрешать прошлое. Но я хочу знать, — без обиняков произнесла я. — Теперь, когда я уверилась, что всё, что я думала о вас, — неправда, я хочу знать правду. Как вы перестали быть Инквизитором. Где ваш ребёнок. И… как умерла ваша жена.
Он приблизился ко мне. Застыл напротив, в шаге или двух, заслонив собою туман, не выразив ни малейшего удивления. Конечно: он ведь наверняка догадывался о той моей ночной прогулке.
И хотя я почти не надеялась, что он поддержит этот разговор здесь и сейчас, в обстановке, крайне мало к тому располагавшей, он всё же его поддержал:
— А что же, позвольте спросить, вы думали?
Он задал вопрос тихо, почти шёпотом… но я, не обманываясь этой тишиной, в кои-то веки побоялась поднять взгляд на его лицо.
Вот и настал час твоей расплаты, Ребекка. За глупость тоже приходится платить. И пусть солгать ему было бы так просто — казалось, что просто, — на ложь ты тоже не имеешь права.
Тем, кого любят, не лгут.
— Я думала, вы оборотень. Думала, вы убили Элиота и свою жену и хотели… хотели съесть меня.
Произнесённые вслух, слова моего покаяния прозвучали ещё более жалко, чем в моём сознании.