Чтение онлайн

Вадим наслаждался тишиной, как курильщик затяжкой сигареты, как голодный куском хлеба. Это было познанное впервые в жизни и ни с чем не сравнимое чувство покоя, почти неподвижности. Не надо ни бежать куда-то и что-то лихорадочно делать, ни просто думать о чем бы там ни было.

А впрочем, он все-таки думал. Мысль жила, становилась даже острее и беспощаднее. Порой он дремал днем под платанами, раскрывшими свои шатры над обрывом его утеса. На веранде, куда перетащил тахту вместе с кошмой, лежал долгими вечерами, наблюдая, как дробятся и переливаются в лунном свете морские волны. Иногда, укрываясь от дневной жары, уходил

к верховьям потока и сидел там на бережку в глубоком тесном ущелье, обхватив руками колени, слушал, как рокочет вода, перекатывает булыгу. И где бы он ни был — не мог не думать.

Особенно мучили бессонные ночи. Прошлое обступало со всех сторон, лезло из всех щелей, от него нельзя было спрятаться, как от собственной тени. Доходило до галлюцинаций: являлись, как наяву, отец и мать, настолько реальные, что он физически ощущал прикосновение материнских рук.

Чтобы избавиться от бессонницы, Вадим стал работать в винограднике, постепенно, частями перекопал огород и засадил его кукурузой, арбузом, дыней, помидорами, турецким табаком. Ему предлагали саженцы в рыбацком поселке, но он отказался. Сад слишком долгое дело — это не для него. Под вечер он едва не валился с ног от усталости, зато по ночам теперь спал глубоко и крепко.

К простой шлюпке, купленной в рыбном порту, Вадим пристроил подобие мачты, натянул на нее холст и в одних трусах ходил в море, часами лежал без движения на корме. После даже небольшого усилия теперь приходилось подолгу отдыхать. Что-нибудь сделает — и уже стучит в висках, голова слабеет. И он собирал последние силы, чтобы довести начатое до конца. Его злило собственное бессилие.

Во-первых, жизнь мне дали не спросясь...

Вот именно, не спросясь дали, а теперь отбирают. Где же смысл, в чем связь? Где тут логика? — сказал бы доктор Элентух.

Бросив в ведро с полдюжины серебристых рыбок, попавшихся в сетку, Вадим взял на себя шкот. Когда парус заполоскался и, медленно надуваясь, потащил суденышко к далекому берегу, укрепил галс на заданном курсе и откинулся на корму.

Солнце пекло. Он оглядел свое тело, от головы до пят покрытое уже ровным загаром, большое, с тяжелым торсом, втянутым мускулистым животом и сильными ногами. Неужели в этом теле уже гнездится смерть? А, черт! Ведь еще и не жил почти и женщин до смешного мало любил. Все некогда было — спешил, спешил. А куда? Куда?

Сколько себя помнит, Вадим смеялся над отвлеченными умствованиями. А вот, поди ж ты, сейчас одно это доставляло ему какое-то удовольствие. Вот и поймай, ухвати — где она, связь... Ей-богу, мало «раствориться в целом», не прожив и трех полных десятков лет. «Ешьте, пейте, после смерти никаких желаний!» — латинская проповедь чревоугодия — чепуха, конечно. Просто люди боятся. Если бы они не боялись, они, вероятно, не позволили бы обольщать себя верой в загробную жизнь.

Да, вера когда-то была всемогуща. Даже Толстой без этого не мог. А современник его Илья Ильич Мечников говорил, что если нельзя жить без веры, то она не может быть иной, нежели верой во всемогущество разума. Разум... Однако то, с чем примиряется разум, враждебно крови, сердцу, телу человека с его желаниями и страстями. Значит, враждебно самой жизни. И все-таки человек должен научиться не бояться смерти.

Должен научиться. Что ж, пожалуй, я не слишком струшу. Встречу, как надо...

Но разве только в этом дело? Его поразила

новая мысль: ведь и жизни не надо бояться. Да, смерть — это часть бытия. Надо не бояться жизни, даже с самым трудным ее содержанием. А я ушел от жизни, спрятался от людей. Значит, все-таки струсил? Кажется, не это... Уже мало что могу. Слабею. Не хотел быть беспомощным перед людьми... Перед Диной... Не хотел быть в тягость...

Дома Вадима ожидал гость. Едва успел хозяин причалить к берегу и привязать лодку со свернутым парусом, навстречу ему вышел приземистый толстоватый человек, оказавшийся районным фининспектором.

Поздоровавшись, бегло осмотрев посадки и дворовые постройки, он весьма непринужденно вошел в саклю и уселся за низенький стол. Бережно отодвинул свою потрепанную дерматиновую папочку с «молнией» и, устало отдуваясь, принялся вытирать шею платком. Шея была загорелая и жирная. Назвался он Иваном Парфеновичем Кульбидой.

«Где только наш брат, Иван, не оказался», — без особой симпатии подумал Вадим, продолжая разглядывать нежданного гостя. Круглолицый, в вышитой полотняной украинской рубашке и брючках, заправленных в зеленые брезентовые сапожки, изрядно лысоватый и самоуверенный. Ну, что скажешь, Иван Парфенович?

Фининспектор оказался на редкость разговорчивым. Спустя четверть часа Вадим уже знал, что после техникума Кульбида три года проработал в Иркутске, потом уехал на родную Полтавщину, но и там не удержался, а укатил с семьей в Крым; там проработал в финорганах лет пять и перебрался сюда, еще южнее.

— Однако! — вырвалось невольно у Вадима.

— Чего, хлопче, удивляться? — усмехнулся Кульбида. — Вы тоже бросили свою Сибирь ради виноградников.

— Кто вам сказал, что я бросил Сибирь?

— Не бросили, так бросите, — Кульбида, обмахиваясь тюбетейкой, усмехнулся опять. — Как здесь говорят: сначала вы давите виноград, потом виноград давит вас. Кто — кого! — Фининспектор довольно дружелюбно рассмеялся.

Вадим с любопытством смотрел на него: «Интересно, за кого он меня принимает? Думает, что буду давить вино и продавать его на рынке?»

Скоро он убедился, что Кульбида именно так и думает. Критически осмотрев убогое убранство сакли, словно собираясь оценить и описать его, он побарабанил пальцами по столу и строго спросил:

— Когда вы думаете погасить должок?

— Какой должок? — Вадим удивленно поднял на него глаза.

— Госналог за прошлый год.

— Простите, но в прошлом году здесь был другой хозяин. Я не намерен отвечать за него.

— Придется, хлопче, — невозмутимо оборвал его Кульбида, вынимая из папки уведомление о платежах. — Ведь вместе с участком Чантурия продал вам и свои долги. Разве в купчей ничего об этом не сказано?

— Понятия не имею, — пробормотал растерянно Вадим, — по правде сказать, я и не читал ее как следует.

— Как же так? Бумаги составляются, чтобы их читать и исполнять — так-то!

Вадим достал из-за потемневшего от времени настенного зеркала бумаги. Оказалось, что Чантурия ничего дурного не сделал. В купчей указывалось, что госналог за прошлый год не уплачен и за усадьбой значится недоимка. Просто Вадиму надо было смотреть внимательнее. Ладно! Он даже рассмеялся: ему было бы больно разочароваться в немногословном старике горце.