Ложись
Шрифт:
— Вот твой кофе и твой хлеб.
Декабрь уже на исходе. Временами льет сильный дождь. И солдаты ложатся спать в сырой одежде, с промокшими ногами. В траншеях грязь и вода. Стены обваливаются. По ночам солдаты шлепают по грязи и дрожат от холода. Кругом непроглядная тьма. Шум дождя. Каждую минуту сердце замирает от страха и начинает бешено колотиться. Прислушиваются. Нет, ничего. Только ветер воет и дождь наполняет ночь неясными тревожными шорохами.
В землянках хорошо. Особенно днем и после ужина, когда собираются ложиться спать.
Простодушное невежество людей,
— Так вот, у этого индивидуя тьма-тьмущая скота. Дело в том, — начинал рассказывать весьма самодовольный и манерный тип из его отделения, — что два года назад он выиграл в лотерею, кажется, четвертую премию. Мне-то он ничего не сделал, ни плохого ни хорошего. Но играли они втроем или вчетвером, а у него хранился билет. Этот индивидуй и провернул выгодную апирацию. Вот так-то. Он не дал им ни гроша и все деньги взял себе. Вот так-то. И стал более всемогущим, чем сам господь бог.
— Послушай, а как надо сказать — апирация или иперация!
— Я же сказал: апирация! — с умным видом восклицал уязвленный рассказчик. — Ты что, учить меня вздумал?
— А что ж! Если ты неправильно произносишь…
— Это ты говоришь зафтрик.
— Я говорю зафтрик? Молокосос!
— Вы, андалузцы, вообще говорить не умеете!
Спор, обычный среда солдат, становился все ожесточеннее. Они неистово препирались друг с другом и наконец апеллировали в последнюю инстанцию.
— Ладно, посмотрим, что скажет капрал. Аугусто старался никого не обидеть. Он объяснял им, что даже образованные люди часто произносят слова неправильно и нечего из-за этого ссориться, да еще насмехаться над своими товарищами, будь то андалузцы, баски, каталонцы, кастильцы или ребята из других провинций.
— Всем нам следует помалкивать, уж если об этом вашла речь. Уверяю вас.
Самоуверенный солдат торжественно кивал в знак согласия. А кто-нибудь с неподдельным восхищением восклицал, вызывая у Аугусто улыбку:
— Вы говорите как по-писаному, капрал!
Самоуверенный солдат незаметно морщился и сокрушенно вздыхал. Он всячески хотел показать, что слова Аугусто ни в коей мере не относятся к нему и что он говорит ничуть не хуже самого капрала. Ему всегда удавалось подчеркнуть, что уж его-то это никак не касается. И все смотрели на него с уважением.
Но особенно потешно спорили Понимаешь и Туту. Оба знали множество романсеро, но пели их довольно плохо. А потом начинали толковать их содержание и обсуждать с остальными.
— Он же пошел навестить свою жену, понимаешь? И переоделся, чтобы узнать, кто же ему наставляет рога, понимаешь?
— Да разве это он был?
— Дружище, я же сказал, что это был ее муж, переодетый, понимаешь? Вот он и говорит ей… ведь он хотел проверить ее, понимаешь? «Не
злись на меня, жена». Она даже подпрыгнула: «Что ж, входи, муженек».— А ведь ты говорил, что он был переодет?
— Но это был он, понимаешь?
Они долго и нудно спорили, пока кто-нибудь вдруг не прерывал их:
— Мне больше нравятся его куплеты, — и указывал при этом на Туту.
— Мм-меня еще мать научила их петь, а оо-она их очень много знала, — говорил Туту, довольный.
— А то, что я вам пел, — не сдавался Понимаешь, — знал мой брат Фелисиано. А он мастер петь, понимаешь? Его научили господа, у которых он работал. Так что…
— Ладно, ладно, заткнись, дай ему спеть.
Туту здорово заикался, и его прозвали так, потому что, знакомясь, он долго выдавливал из себя: «Туту-тубиас».
Он пропел романсеро о мавританской пленнице, которая встретила любимого брата, отбывавшего воинскую службу в Мелилье. Понимаешь едва дождался, когда Туту кончит петь. Ему не терпелось раскритиковать романсеро своего соперника.
— Неплохие куплеты, но как она могла узнать брата, если ее украли еще девочкой? А?
— Нн-не приставай ко мне, дружище. Ты мм-меня с толку не собьешь, — с достоинством отвечал Туту.
Они долго спорили. Потом Понимаешь после небольшого вступления рассказал о том, что его волновало.
— Из дому мне пишут, что умер двоюродный брат матери. А меня это не трогает, понимаешь? Меня гораздо больше беспокоит, что у моей невесты моль побила одно из двух одеял. Притом лучшее, понимаешь? И знаете, что странно? Невеста пишет, что ей стало коротко свадебное платье. Неужели она выросла, или платье село?
— Конечно, выросла, — с апломбом заявил самоуверенный солдат.
— Ее-е-ей брюхо набили, вот она и выросла, — съязвил Туту.
Все рассмеялись.
Аугусто уже не слушал, о чем они говорят, он погрузился в свои мысли.
На рождество им дали отличный паек. Много вина и бутылку коньяку на отделение. Все опьянели. Окопы содрогались от песен и криков. Вдруг кто-то швырнул гранату. Прогремел взрыв. И по всей передовой загрохотали гранаты. Выскочили офицеры и сержанты. Забегали взад-вперед как сумасшедшие: «Прекратить! Прекратить!» Они размахивали руками, а солдаты смеялись.
Это случилось двадцать седьмого декабря. Аугусто очень огорчился, но тут же взял себя в руки. «Это не имеет ко мне никакого отношения! Глупости!» — подумал он.
Новость принес Понимаешь, ходивший к ручью за водой.
— Сегодня вечером убили капрала Родригеса, когда он ходил за дровами.
Тридцать первого их сменили. Аугусто отправился на кухню. Его встретили очень тепло. Рока сказал:
— А ну-ка, пойдем, мы приготовили тебе сюрприз. Его привели в подвал дома, где находилась кухня.
Там стоял огромный чан.
— Что это?
Прадо и Хинольо внесли котел с горячей водой.
— Уж мы нашли самый что ни на есть большущий! — сказал Хинольо, выливая воду в чан.