Чтение онлайн

— Нет.

— Тебе все равно? — спросил он, улыбаясь.

И вдруг понял.

— Это твой дом?

— Да.

— Я тоже был там.

— Как вы можете?

— А что делать? У меня нет другой рубахи, кроме этой. Я понимаю, конечно, это дико, и все же…

Она не слушала его, и Аугусто смущенно замолчал. Он подумал, что когда-нибудь она будет спокойно жить в этом доме. У нее будут муж, дети. А многие солдаты, быть может и он, будут лежать в земле. А ведь все они были хорошие люди. Многие из них страдали, рисковали жизнью. И что значат эти рубахи в сравнении с их жизнями! Этот домашний очаг быстро восстановят. А люди? Им, пожертвовавшим собой, суждено будет сгнить в земле.

— Некоторые из нас погибнут, — сказал он. А сам подумал: «Эта рубаха может стать

для меня саваном».

Ему стало жутко. Саван. Разумеется, они поступили нехорошо, но она должна понять их и простить.

— Я все понимаю! — сказал он вдруг, видя, что девушка продолжает молчать. И положил на землю свернутую рубаху.

— Нет, нет, прошу вас, возьмите! Мой брат тоже на фронте. Кто знает, быть может, он… Может, ему тоже нечего надеть… — она отвернула от него лицо, залитое слезами.

— Спасибо! — сказал он взволнованно. И медленно побрел по дороге.

Он оглянулся. Она все еще стояла на том же месте. Ветер шевелил ее халатик. «Когда-нибудь ты будешь гордиться этим поступком. Будешь рассказывать своим детям: «Здесь сражался батальон храбрецов. Мы отдали им всю свою одежду». И семья тоже будет гордиться, что отдала одежду тому, у кого ее не было. Гусман обернулся еще раз. Теперь девушка шла по направлению к городу. Голова ее была гордо поднята. Аугусто смотрел ей вслед с восторгом и волнением. Дай бог счастья тем, кто был великодушен к солдату и сказал ему хоть одно доброе слово!

Враг атаковал беспрерывно и яростно. День и ночь тысячи людей шли на укрепления Суэры. Солдаты спали в боевом снаряжении. Держа гранаты и винтовки наготове. То и дело их будил приказ: «Все к брустверам!»

Но солдаты не унывали. Слышались смех и пение. Их вдохновляло собственное мужество. Они сражались плечом к плечу с легионом, который прославился своими подвигами. Легионеры восхищались солдатами: «Вы настоящие герои». На железнодорожной станции находился большой интендантский склад. Они ворвались туда. Там оказалась цистерна на пять тысяч литров вина и несколько бочек водки, которую называли «штурмовкой». Вино ручьем потекло вдоль железнодорожных линий. Солдаты припадали к нему. И голова кружилась от порохового дыма, крепкого вина и водки.

Они пели во весь голос: Кто справится с нами, Кто справится с нами? И все же потери были большие.

Каждое утро Аугусто отсиживается за толстыми стенами дома, у самой дороги. Он думает, что, если бы здесь вырыть укрытие, было бы куда безопаснее, но сам он, разумеется, этого предлагать не станет.

Здесь все время находятся один-два офицера из тех, что командуют на этом участке. Иногда на броневике приезжает из города командир батальона. Иначе по этой дороге не проедешь. Он говорит с офицерами, отдает приказания и уезжает. Аугусто смотрит на него. Он сидит, прислонившись спиной к стене. Поверх рубахи — портупея, в карманах брюк по ручной гранате. Винтовка зажата между ног. Тут же сидят Негр, Трактор и Кастильо. Иногда появится какой-нибудь связист или нестроевой из другой роты. Все молчат. Пушки обстреливают их сектор. Дом, за которым они укрылись, тоже под обстрелом. Один из снарядов взрывается на крыше. Падают осколки черепиц. Все втягивают голову в плечи. Снаряды взрываются в двенадцати, десяти, восьми метрах. Земля рыхлая, садовая. Вокруг деревьев зеленая трава. Чернозем, покрытый зеленой травой, взлетает в воздух, искрясь на солнце. По звуку это шрапнель, ее осколки смертельны. Их охватывает полная безнадежность. И оцепенение: «Что мы можем сделать». Пустынная дорога кажется на солнце белесой. Вместе с орудийными снарядами сюда летит красноватая пыль и серая щебенка. В воздухе проносятся тысячи пуль. Весь фронт содрогается от бешеного тявканья автоматов, захлебывающегося стрекота пулеметов, звонкого уханья гранат. Аугусто спокоен и мрачен. Выстрелы обрывают нить его мыслей. Остается только ждать. В любую минуту может раздаться приказ: «Все к брустверам!»

Санитары

снуют через дорогу. Согнувшись, перебегают туда и обратно. Трясут свою ношу, задыхаются. Их грязные лица блестят от пота. Вокруг свищут пули. На каждом шагу их подстерегает смерть. Вытянутые лица искажены страхом и жуткой гримасой смеха. Стоит им укрыться за домом, и они смеются.

Санитары кладут раненых на террасу. Терраса широкая, вдоль нее тянется каменная скамья. На полу запекшаяся кровь. И еще совсем свежая — она капает, глухо ударяясь о камень. Раненые бледны и напуганы. Тяжелораненые лежат прямо на полу. Остальные сидят. Одни стонут, корчатся от боли. Другие молча глядят на свои раны и кровь, проступившую сквозь бинты. Лица у всех скорбные, хмурые, сосредоточенные. Аугусто подходит к ним. Он знает почти всех. Говорит им пустые, ненужные слова: «Ничего, дружище!», «Тебе очень больно?», «Через месяц будешь здоров как бык!» Ему отвечают неохотной, вымученной улыбкой. У одного из раненых дрожат губы, как у ребенка, — он вот-вот расплачется.

Приносят Касимиро. У него прострелено колено. Он мрачен, мертвенно-бледен, лицо искажено. Аугусто что-то говорит ему. Касимиро молча пожимает плечами. Вид у него измученный, он смотрит на вспухшее колено.

Сначала убили Луису, потом ранили Касимиро. Аугусто рассказывают, как это произошло. Они находились на станции. Железнодорожное полотно разорвало снарядом. Кусок рельса поднялся кверху и мешал вести прицельный огонь из пулемета.

— Его надо убрать, — сказал сержант Ортега, командовавший ротой. — Кто пойдет?

Враг находился в двух шагах. Риск был велик.

— Ну? Кто пойдет? Вы что, оглохли?

Луиса никогда не отличался храбростью. Но самолюбие не позволяло ему признаться в этом.

— Я пойду, — говорит он.

И тут же осекается. Наконец он выходит из траншеи. До рельса восемь-десять метров. Луиса стоит в нерешительности, подвергая себя смертельной опасности.

— Ты что, спятил? Ложись, болван! Ясно?

Луиса опрометью бросается вперед, делает несколько прыжков. Пули цокают с металлическим звоном. Луиса тяжело падает. Пальцами царапает землю.

— Надо принести его. Скорее! Ясно?

Все молчат. Пусть сержант сам скажет, кому идти. «Больше добровольцев не найдется».

— Ну? Кто пойдет?

— Я… Я пойду… пропади вы пропадом!

Касимиро вышел не спеша, сначала отодвинул рельс.

Пули свистели.

— Скорее! — торопил Ортега.

Касимиро ранило. Он посмотрел в сторону траншеи, жалко улыбнулся.

— Меня… меня подбили! Сволочи! Оглянулся, схватил Луису за ногу, дернул.

— Господи, да помогите ему! — прорычал сержант и, не дождавшись, сам выскочил из траншеи. За ним бросились два солдата.

Они вернулись в укрытие. Пуля попала Луисе в висок. И убила его наповал.

— Накройте одеялом, — приказал Ортега.

Аугусто возвращается, снова садится на прежнее место. В нескольких сантиметрах от его ног мертвецы. Сколько их? Десять, двенадцать? Он не смеет пересчитать. Боится даже взглянуть. И тем не менее их присутствие давит, леденит его, точно они лежат у него на руках. Они накрыты одеялами. Торчит нога, восковой лоб, пожелтевшая рука в пятнах засохшей крови. Точно окаменевшая.

То и дело прибегают санитары. Число мертвецов растет.

Сколько их теперь? Восемнадцать, двадцать?

Он только спрашивает:

— Кто?

Санитары отвечают ему. И подробно рассказывают, как погиб солдат, который сейчас пополнил застывшие ряды.

Особенно пугают Аугусто два трупа. Луису ему жалко. А трупы этих солдат наводят на него ужас. Аугусто старается не думать о них. И думает. Старается не смотреть на них. И смотрит. Они укрыты одним одеялом. Жуткая, бесформенная груда. Под одеялом, наверно, еще страшнее. Аугусто хорошо помнит этих парней. Они никогда не разлучались. II здесь они тоже вместе. Конечности, внутренности — все смешалось. Снаряд попал сразу в обоих. Их растерзанные тела невозможно было отделить друг от друга. Видавший виды санитар, содрогаясь, говорит Аугусто, что на пальце одного из них было кольцо. Оторванная кисть валялась в нескольких метрах от их останков.