Ложись
Шрифт:
В деревне пробыли шесть дней.
— В Ла Гранху не езжай, пока я тебе не скажу, — предупредил его лейтенант Барбоса. — Мы сегодня уходим отсюда. С минуты на минуту придут машины. Займись обозом.
В три часа дня он поехал в Ла Гранху оплатить накладные и счета. Бегал, пока наконец все не уладил. Когда вышел на шоссе, уже стемнело. Колонна машин ушла.
Здесь Аугусто встретил Патрисио. Лейтенант Ромеро сделал его своим денщиком. «Братцы, да лучше его нет в целом мире!» — с благоговением восклицал Патрисио. Лейтенант был невысокого роста, и Аугусто забавлял и даже трогал вид огромного Патрисио, озабоченно шагавшего за лейтенантом, будто за маленьким мальчиком.
— Ты поедешь с нами. Лейтенант остался здесь, чтобы прихватить тех, кто с его разрешения задержался
Аугусто пошел попрощаться с Ольгой. Они шли рядом.
— Я рада, что ты уезжаешь! — сказала она.
— Неужели рада?
— Да! В жизни еще не встречала таких дурачков.
— Скажем прямо, прощание не очень любезное.
— Будешь мне писать?
— Нет.
— Ну что ж, тогда иди.
— Прощай, Ольга. Это были прекрасные дни.
— Ладно, оставь. Иди, — сказала она глухим голосом.
— Ты так ни разу и не позволила себя поцеловать. Можно сейчас?
— Сейчас? Неужели ты хочешь?
Она трепетно приблизилась к нему. И он, обняв ее, крепко поцеловал.
— Я ненавижу тебя! Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу! — прошептала она дрогнувшим голосом.
— Прощай, Ольга! Будь счастлива! И он быстро зашагал прочь.
Глава девятая
Лейтенант Ромеро объявил, что их часть снова возвращается на Гвадалахарский фронт. Эль Педрегаль. Противник сильной контратакой только что отбил итальянцев. Аугусто охватило беспокойство, но с ним был Патрисио. А рядом с этим человеком исчезают все страхи. Он заражает своим неистощимым жизнелюбием, а его смех, словно бурлящий поток, сметает все на своем пути. Аугусто чувствует, как этот смех захлестывает его и он не может из него вынырнуть.
В Сигуэнсу прибыли ночью. Вспомнился тот день, совсем недавний, когда они выстроились вот здесь, на вокзале. Он боялся и в то же время хотел узнать, как «все это» происходит. Теперь он знает. По телу его пробегает дрожь. День такой же хмурый, как и тогда. Вокзал разворочен авиабомбами. Кое-где еще свисают лохмотья крыш. Их поддерживают обнаженные нервы железобетонного каркаса, металлических стропил. Точно кожа, повисшая на костях… Аугусто останавливается, смотрит на эти развалины. Издали доносится голос Патрисио. «Я ухожу!» — кричит он. Аугусто идет за ним. Вдруг раздается сигнал воздушной тревоги. Он видит, как по улицам бегут люди, обезумевшие от страха, спрыгивает на груду щебня и направляется к шоссе. Оглушительно грохочет зенитная артиллерия. Слышится рокот самолетов, видно, как бомбардировщики идут в пике, неся с собой всеразрушающий смерч. Аугусто потрясен, его охватывает ужас. Первый раз в жизни видит он воздушную бомбардировку. Но он не бежит. Он торопливо идет, сохраняя видимое спокойствие. Мужчины, женщины, дети, солдаты обгоняют его. Он остается один. В руке его винтовка, вещевой мешок бьет по бедру, пули ритмично позвякивают в подсумке. Он смотрит на шоссе. Какой-то человек стремительно пересекает его. Солдат, скрючившись в три погибели, ползет по кювету. Возле шоссе огромное расщепленное дерево. Рядом еще одно и еще. Серая, мрачная, пустынная дорога. Свинцовое небо. Жуткая напряженность и скорбь, застывшие в воздухе.
Аугусто чувствует, что все это навсегда останется в его душе. Когда-нибудь, когда кончится война, он снова вернется к своим обычным занятиям, будет наслаждаться жизнью. И однажды, идя по улице, вдруг вспомнит: «Ведь это та же улица, то же шоссе. То же пепельно-хмурое небо. И я, я сам…»
Он увидел, как солдат вбежал в дом, и последовал за ним. Здесь собралось больше двадцати человек. Холодное голое помещение с грязными стенами. Женщины молились и жалобно причитали, крепко прижав к груди детей. Какой-то ребенок отчаянно плакал, охваченный страхом. Другой смеялся, размахивая толстой ручонкой, и, тыкая в воздух пальчиком, кричал: «Пиф, пиф, пиф». Его мать, захлебываясь от слез, схватила эту ручонку и поцеловала. Бледные, молчаливые мужчины сидели на корточках или стояли,
прислонившись к стене. Напряженные, неподвижные. Охваченные ужасом. Аугусто тоже стоял, опираясь на винтовку, и улыбался, силясь казаться спокойным.Свистели бомбы. Взрывы раздавались все ближе и ближе. Здание сотрясалось, трещало, пол под ногами дрожал. С каждым взрывом все отчаяннее становились молитвы, слезы, стоны. А у Гусмана на губах застыла улыбка.
Он вышел из укрытия, когда зенитки еще стреляли. Страх других вселяет в него мужество. Сердце бьется не так сильно, но лицо по-прежнему покрывает смертельная бледность. Он видит, как удаляются самолеты, ловко ускользая из плотного кольца рвущихся вокруг них снарядов. Видит возле артиллерийской батареи, среди пыли и дыма развалины какого-то дома. К дому бегут мужчины и солдаты и начинают разгребать обломки. Какая-то женщина тоже бежит туда с душераздирающим воплем: «Сын! Сын!» Мужчины и солдаты поднимают головы. Смотрят на нее. Один из них бросается к ней и крепко прижимает к груди. Женщина кричит, вырывается. Мужчина что-то говорит ей. Он тоже плачет. Остальные принимаются за прерванную работу.
Аугусто идет дальше. Быстро смеркается. В небе долго держатся круги от взрывов зенитных снарядов. Совсем как решето, через которое подступившая ночь сеет на землю черную пыль. А потом опрокинет на Леванте чистую золотую пшеницу дня.
Их батальон сразу отправляют на фронт. На шоссе большое движение, навстречу идут тяжелые танки и сотни грузовиков. Грузовики везут войска, тащат артиллерию, перевозят легкие танки. Это итальянские соединения, на смену которым они идут. Они приветствуют друг друга криками.
— Нам бы такое вооружение. Мы бы в две недели Мадрид захватили, — сказал кто-то.
Деревушка, где расположился батальон, была маленькой и очень живописной. Она примостилась на крутом склоне холма. От домов в разные стороны бежали узенькие улочки. А на вершине возвышалась церквушка. Она была разграблена. Здесь разместился взвод Аугусто. Котлы пристроили на галерее. Съестные припасы держали в ризнице. Спали тут же. У подножия холма, весело журча, бежала речушка, величественно и спокойно замедляя свой бег в широком изгибе, чтобы затем снова пуститься в путь и затеряться в море Кастилии.
Несколько дней провели вместе с итальянцами, которых прибыли сменить. Сразу же нашли общий язык. Итальянцы оказались очень приветливыми, добрыми и на редкость наивными. Солдаты обменивались вещами, и батальон Аугусто быстро преобразился. Теперь их форма представляла из себя странную смесь испанской и итальянской.
Итальянцы все еще находились под впечатлением только что пережитого поражения и говорили о нем с ужасом.
— Красные сильны! Очень сильны! Чертовски сильны!
— Гляди-ка, итальянец, надо же! — удивился Борода. — Боится их не меньше меня. А для меня они страшнее тысячи чертей.
Итальянцы восхищались стойкостью испанских солдат. И смущенно, растерянно улыбались им.
— Да, да, испанцы тоже очень сильны.
— Итальянцы тоже сильны, сволочи… Ты меня понимаешь? Идем, голубчик, дашь мне сигарету.
Вскоре итальянцы пришли в себя. Они пели и смеялись вместе с испанцами. На всех фронтах в это время распевали песенку, недвусмысленно намекающую на разгром под Гвадалахарой. В тылу ее петь запрещалось. Но на фронте никто на это не обращал внимания. Здесь она звучала не так оскорбительно, как в тылу. Испанцы и итальянцы пели ее вместе, с той беззаботностью и бесшабашностью, с какой обычно солдаты говорят и шутят в окопах.
Гвадалахара — не Абиссиния,
накостыляли нам здесь по всей линии…
Враг был далеко. Солдаты каждый день ходили в разведку и добирались до деревушки, расположенной в нескольких километрах. «Вчера они были здесь», — случалось, говорили им местные жители.
— А в-в-вдруг мы повс-с-стречаемся с… с неприятелем, ч-что тогда? — спросил однажды Касимиро.
— Каждый побежит в свою сторону, — ответил ему Луиса.
Раздался дружный хохот. Луиса посмотрел на солдат. «Хм! А я, оказывается, сострил». И тоже засмеялся. Они понимали, что опасность велика. Но дни, недели, месяцы текли безмятежно.