Ловкачи
Шрифт:
— Не понимаю почему?
— Да ведь ясно, что она в тебя влюблена! Еще того яснее, — продолжал Илья Максимович, — что она тебе вполне доверяет. Твой внезапный отъезд ее огорчит, да, но ни на минуту не поколеблет ее чувств к тебе. Напротив, логика, простой здравый смысл говорят мне, что чувства ее к тебе упрочатся. С другой стороны, пойми еще вот что: допустим, что ты поступишь по-своему, что ты меня не захочешь послушаться и останешься. Сейчас же явится на сцену Ольга Аркадьевна, которая тебя разыскивает с целью мщения. Тогда все оборвется со страшным скандалом. Исчезая же теперь, ты запутываешь
Замечая действие, которое произвела эта часть его убеждений на Хмурова, Илья Максимович продолжал:
— Я бы тебе советовал так поступить: избери кого-нибудь из своих знакомых, но кого-нибудь такого, к которому и она могла бы отнестись с доверием, и снабди его письмом к ней с просьбою принять на расходы по кормлению бродяжек двести рублей, так как ты вызван внезапным известием о тяжкой болезни своего дядюшки хотя бы в Петербург. Оттуда немедленно телеграфируй ей, потом напиши, вообще пиши чаще и только не дотяни до известного срока. А когда деньги получишь из «Урбэн», тогда совсем вопрос иначе поставится: можешь ей ее пять тысяч вернуть и даже ее с собою за границу пригласить. К той поре она по тебе до того соскучится, что куда хочешь за тобою вслед и без брачного союза пойдет. Поверь моей опытности, а то вся затеянная тобою игра более нежели опасна. Что же касается мечты о двоеженстве по дубликатам документов, то это просто сумасшествие, и чтобы тебя же спасти от Сибири, я готов сам на все, даже, если понадобится, готов предупредить ее.
Хмуров глубоко задумался.
Веселое настроение совсем исчезло, и ему казалось, что он прощается навсегда со счастьем своим.
— Что ж ты приуныл? Разве я неправду говорю! — спросил его ободряющим тоном Пузырев.
— Правду-то правду, да только мне-то от этого не легче.
— Ну это я просто называю сентиментальностью. По-моему, во всех делах нужна прежде всего сила воли, нужен характер, и если ты задумываешься, то мне остается предположить, что ты сам в нее влюблен и потому уехать не в силах.
— Вздор какой!
— В таком случае, если здравый смысл тебе говорит, что я прав, чего ж тебе еще задумываться?
— Я тут уже все наладил, все так хорошо подготовил…
— Да, подготовил для своей собственной гибели, — перебил его Илья Максимович. — Если на то пошло, так Миркова от тебя не уйдет. Умей только до конца нашего дела поддерживать ее хорошими письмами в уверенности, что и ты без нее страдаешь, и я ручаюсь тебе, что в каких-нибудь два-три месяца разлуки она по тебе совсем с ума сойдет.
— Ну, хорошо. А как же после, для получения денег ведь мне надо будет сюда вернуться? — спросил Хмуров.
— Нисколько! Тебе деньги выдадут, где бы ты ни находился. Документы представишь, тебе и в Петербурге уплатят…
— Пойдут еще проволочки!
— Ну нет, брат, не такое это общество, чтобы оттягивать платежи. У французской компании «Урбэн» первое правило: не задерживать ни в чем своих клиентов, избегать всяких процессов и честностью своих расчетов, быстротою уплат делать самому себе наилучшую рекламу.
— Хорошее правило!
— Смеяться, брат, нечего, — сказал Пузырев, — но лучше вникнуть, что только благодаря этому
общество «Урбэн» и пользуется такою огромною повсюду популярностью.— Итак, ты считаешь бесповоротно неизбежным мой выезд из Москвы? — спросил еще раз Хмуров, уже, видимо, вполне склонный к послушанию. — Но куда же, скажи мне на милость, я поеду?
— Как куда? В Питер!
— У меня там столько долгу, столько всяких пакостнейших дел и делишек, что за последнее время я по улице не мог безопасно пройти! — признался откровенно Хмуров.
— Поезжай в таком случае в Варшаву: город хороший, нескучный и, в довершение всего, недорогой.
— Но что я там буду делать? По-польски ни слова…
— И без польского языка обойдешься, — ответил Пузырев. — А ты, брат Иван Александрович, лучше вот мне что скажи: сколько у тебя останется всего в наличности с того момента, как ты мне за страховку отдашь семьсот рублей?
На этот раз Хмуров опять попробовал оттянуть что-либо. Он воскликнул:
— Неужели же мне одному вносить всю страховую премию?!
— Как мы условились, — спокойно отвечал Пузырев, — так оно и будет, конечно. Я же беру на себя все расходы по поездке вдвоем с больным Григорием Павловичем Страстиным в Крым.
— У меня очень мало останется! — уныло заявил Хмуров.
— Да и у меня тоже, — сказал Пузырев. — Только все-таки интересно бы знать, сколько именно, чтобы рассчитать, как ты там в Варшаве можешь жить?
— Проживу как-нибудь!
— Вот видишь, до чего ты скрытен! — укоризненно ответил на это Пузырев. — Где и в чем новое товарищество, если ты постоянно из всего делаешь тайну?
— Никакой тайны! Изволь, я, пожалуй, при тебе сосчитаю.
Он вынул бумажник и выложил на него все свои деньги.
Оказалось две тысячи сто семьдесят рублей.
— Что ж, это прекрасно! — заявил Илья Максимович.
— Ничего нет прекрасного! Я тебе еще из них за страхование должен дать семьсот.
— Ну так что ж? Останется почти полторы тысячи. Кажется, можно на это прожить в Варшаве два-три месяца, не нуждаясь?
— Да, если не держать экипажа, — с прискорбием согласился Иван Александрович.
— А на какой черт он тебе там нужен? Здесь я еще понимаю! Тебе надо пыль было пустить в глаза, а там чем скромнее, тем лучше. Живи, ни в чем себе не отказывая, но и не шуми особенно много. Пошуметь мы еще успеем, — советовал Пузырев.
— Конечно, успеем! — согласился и Иван Александрович.
— В таком случае ты согласен? — спросил Илья Максимович.
— Нечего делать, приходится волей-неволей соглашаться. Теперь пятый час, я поеду к ней как будто ни в чем не бывало, проведу весь вечер с нею, буду строить планы, а завтра пошлю ей пресловутое письмо и уеду…
— С кем письмо-то пошлешь? — поинтересовался Пузырев.
— Думаю, с Огрызковым, — ответил Хмуров. — Есть у меня такой приятель. Сам человек богатый и репутации хорошей.
— Самое прекрасное дело!
Хмуров встал, считая все поконченным, и, пряча деньги в карман, сказал:
— В таком случае до завтра?
— Только постой, ты мне деньги-то, семьсот рублей, за страховку передай.
— Разве это сейчас нужно?
— А то когда же? Ведь завтра до двенадцати ко мне доктор приедет свидетельствовать.