Лом
Шрифт:
После того случая мы не раз и не два пересекались с компанией Арсения. Мне не надо было слушать рассказы очевидцев и сплетников, обоняния хватало, чтобы понять, что одним лишь алкоголем там не ограничиваются. Присутствие прочих веществ тоже имело место. Сам Арсений всегда обходился исключительно алкоголем, причём в умеренных количествах. Но остальных в употреблении наркотиков всячески поощрял. Я понял, почему, унюхав однажды у него в рюкзаке немалое количество травы и кокаина. В общем, Арсений толкал дурь. В итоге все в школе это знали, но связываться с ним не спешили. Родители парня были людьми весьма обеспеченными и странно наглыми. Мама и папа его всегда катались на дорогих тачках, а вели себя настолько высокомерно,
В общем, пересекаться мы с ним пересекались, но до драк больше не доходило. Да и нас особо не задирали. Но Толик обиду затаил. И отомстил жестоко. Он умудрился заснять Арсения, как тот прячет «клад», после чего это видео появилось во всех школьных чатах. Был скандал. Никаких серьёзных последствий для Арсения этот инцидент не имел, так как с товаром в сумке никто его не ловил. И хотя все всё понимают, но наказать не смогли. Родители подняли вой, Арсений покинул нашу школу и перешёл на домашнее обучение. Ему оставалось доучиться всего год. Всё это произошло в конце учебного года. Я учился в девятом классе.
На видео, кстати, совсем неочевидно, что его Толик снял. Что режиссёром и оператором является именно мой друг, он мне сам рассказал, лёжа на кушетке в больнице, куда я пришёл его навестить через пять дней после публикации ролика.
Причиной нахождения Толика в больнице, а не в спортзале, являлось жестокое избиение неизвестными, в результате которого был повреждён позвоночник. Надежда ходить у него была, но пятьдесят на пятьдесят — не самый хороший расклад для подающего надежды пятнадцатилетнего борца.
Рассказав мне всю свою невесёлую историю, Толик откинулся на подушке и уставился в потолок.
— Толян, у тебя отец же мент. Он что-то говорит? — поинтересовался Димон. Последний год с Толиком больше общался Димон, так как они вместе ходили на борьбу.
— Если бы не моё состояние, он бы меня обматерил. А так сдержался. Сказал, что так не делается, что с того видео Арсению ничего не будет. Тех, кто напал, ищут, но как их найдут, если примет никаких. Может только сдаст кто-то. Ты же помнишь, мы тогда допоздна гуляли, и домой я в темноте уже шёл. Они все были в масках и молчали. Никаких примет я назвать не смог.
— А как они вычислили, что ты снял?
— Не знаю, но вроде есть способы узнать, на какой аппарат снималось. Но точно не скажу.
— Не жалеешь, что так сделал.
— Жалею, что не во всех соцсетях это выложил в своём аккаунте. Тогда бы и внимания мог больше привлечь, и друзья этого гандона постеснялись бы так себя вести. Но ничего, я на ноги встану, это так не останется.
— Ладно, давай выздоравливай. Вот тебе лечебные апельсины и груши, — я кивнул телом Славика на принесённый пакет.
— Спасибо.
Я ушёл в задумчивости. Моего друга атаковали, теперь надо решить, стоит ли что-то с этим делать. С точки зрения соблюдения режима непривлечения внимания — конечно, нет. Но вот тем не менее вопреки логике хотелось что-то сделать. Решил пообщаться с отцом. Он лучше меня понимал эту цивилизацию и был весьма умным человеком.
После ужина мама ушла в свою комнату, и я рассказал отцу всю эту печальную историю. Отец первым делом прокомментировал:
— Правильно сделали, что вас Игнатом и Арсением не назвали…
— Согласен, Славик и Димон — хорошие имена, а по ситуации этой что думаешь?
— Думаю, что хороший человек — твой друг Толик. Возьми у него телефон родителей и мне скинь. Если на лечение деньги понадобятся, обязательно поможем, чем сможем. Наркотики реально дрянь,
с которой надо бороться. И если никто не придумал, как правильно это делать, то это ещё не значит, что вообще ничего не делать — это нормально. Но, видишь ли, Толик не с наркотиками боролся, а, скорее, лично с Арсением. Иначе бы он по-другому поступил. У того же отца бы помощи попросил.Мне в принципе была интересна эта тема, так как огромной проблемы с наркотиками у формикадо не было. Та же боевая химия — тот ещё наркотик, да и всякие военные энергетики и болеутоляющие — тоже можно смело отнести к этой категории. Бывало, что некоторые формикадо подсаживались, но со сменой тела часто проходила и зависимость. Поэтому если кто-то что-то употреблял, то это не было какой-то серьёзной проблемой. У формикадо это очень редкое явление. На Земле же всё иначе. Тут наркоман — это всегда проблемы в семье и личной жизни. И вокруг этого всего очень много горя и всяких расстройств с эмоциями.
— А с кем бороться надо: с наркоманами или с продавцами?
— Да со всех сторон надо бороться. Проблема многогранная. Если вся деятельность неправильная, то надо продумывать, какие действия нужны, чтобы было меньше наркоманов, и чтобы было меньше продавцов. И чтобы было меньше факторов, из-за которых люди решают либо начать продавать наркотики, либо принимать их. По каждому направлению надо искать наиболее эффективное решение. Тут не так, что спрос рождает предложение. Кто-то активно работает, чтобы спрос рос. Также очевидно, что целые организации работают, чтобы предложение тоже было в ассортименте. Тот, кто покупает наркотики, убивает не только себя, но и других, ведь в целом он поддерживает весь этот бизнес. Тот, кто продаёт, тем более. Есть разные идеи, кто там большее, кто меньшее зло, но моё мнение, что осознанное участие и осознанная поддержка преступной деятельности — это тоже преступление. Вы же про концлагеря знаете? — неожиданно сменил тему отец.
— Смотрели несколько документалок. Жесть, — ответил Славик.
— Ну, так вот, концлагерь — это организация, в которой все сотрудники помогают ему эффективно работать. Вклад каждого в итоговый результат можно оценить в процентах. Возьмём Освенцим, там было по минимальным подсчётам уничтожено миллион четыреста тысяч человек. Предположим, вклад кухарки в итоговый продукт этой организации составляет одну сотую процента, завхоза — две сотых процента, охранника — одну десятую процента, хорошего управляющего — двадцать процентов, идеологи в лице Гитлера и Геббельса увеличивали его эффективность на двадцать пять процентов и так далее. Я проценты сейчас просто выдумываю, но каждый, кто там работал, имел свою долю в этих почти полутора миллионах жертв. Суть вы поняли. — Славик и Димон кивнули. — Получается, что кухарка со своей одной сотой процента эффективности имеет на своём счету сто сорок зверски убитых человек. Завхоз двести восемьдесят. То есть нет большой разницы: зарезала бы она сто сорок человек лично или просто работала кухаркой в Освенциме. Если бы она не помогала этому лагерю, то эффективность организации под названием Освенцим была бы чуточку меньше. И было спасено почти полторы сотни человек. Не спасено, а просто руки бы не дошли их убить. Так или иначе, они бы выжили. Какое наказание, за убийство сотни человек?
— Повешение через расстрел на электрическом стуле, — задумчиво ответил я через Славика.
— И тем не менее, вряд ли кто-то задумался наказать кухарку, уборщицу или завхоза Освенцима, — отец немного задумался. — Есть много критериев оценки вины или ответственности, но согласись, что и такой подход имеет право на жизнь.
— Спорить не буду. Имеет.
— Давайте считать дальше, парни. Димон, ты с телефоном, погугли, сколько в России в год смертей от наркотиков.
— Четыреста пятьдесят тысяч в год, — сообщил Димон цифру из первой попавшейся статьи.