Листопад
Шрифт:
Сырой, холодный ветер пронизывал до костей. Идти в сторожку своего врага не очень-то хотелось... Но выхода не было. Ветер с дождем усиливался. У Зырянова нестерпимо ныла поясница, шумело в голове.
Он решительно пошел на огонек.
2
Зырянов выломал крепкий, увесистый сук и направился к крыльцу. Со злобным, задыхающимся лаем на него бросилась огромная собака. Размахивая дубинкой, он осторожно продвигался к избушке. И чем дальше шел, тем ожесточеннее наступал на него Барбос.
На крыльцо вышел Прокудин, держа наготове двустволку. Увидев отбивающегося
– Эй, кто там?
– Свои, - сипло отозвался Зырянов.
– Чего в такую поздноту шляетесь?
– Хотел с тобой поговорить, - срывающимся голосом пояснил Зырянов. Да ты хоть бы убрал своего волкодава!
Старик осклабился:
– А я тебя не приглашал. Значит, нечего и шердобашничать.
– Он, отозвав собаку, опустил к ногам приклад ружья.
– Ну, проходи, что ли, раз явился. Собака не тронет.
Все еще не выпуская из рук кола, Зырянов с опаской приблизился к крыльцу.
– О-о! Старый приятель!
– с насмешкой протянул Прокудин, узнав наконец по жердистой фигуре путевого обходчика.
– Я пробираюсь в Ольховку.
– В Ольховку?
– с недоверием уставился на него старик.
– Да ты не в ту сторону путь держишь. Отсюда до нее верст пятнадцать будет.
– Знаю, что не в ту. Всюду мосты поснесло. Думал, через Жерелку перейду.
Прокудин, смягчившись, предложил:
– Что мы здесь стоим, зайдем к свету.
– Ты бы мне дал пилку - сосну свалить. Так-то не перебраться.
– Это что за сосну?
– Да ту, что сошла к воде.
– Никакой ты пилки не получишь!
– зашумел старик.
– Более ста лет ее не трогали. Ишь ты, заявился!..
Проснулись в клетках снегири. Забили крыльями. Под кроватью, должно быть во сне, хрипло гаркнула галка. Зырянов ненавистным взглядом окинул сгорбленную фигуру лесника и, не скрывая раздражения, крикнул:
– Чурбан ты, а не человек! Птичек держит, божьим старцем прикидывается... А тут сын умирает!
– Если пришел ругаться, то убирайся отсюда, не то Барбоса крикну. Он сразу тебя направит куда надо.
В сенях завозился, зарычал волкодав.
Зырянов с опаской поглядел на дверь.
– Говорю тебе, у меня сын умирает...
– Врешь!..
– гаркнул старик.
В глазах Зырянова поплыла печь, лавка у окна, куда-то опрокинулась горящая на столе лампа. Под ногами закачался пол. Схватившись руками за стенку, он не удержался, грузно сполз на колени.
– Ты что?
– всполошился Прокудин.
– Сухота. Горечь во рту.
...Зырянов смутно помнил, как, обжигаясь, пил чай с малиной, как, раздевшись, натягивал на себя сухое белье старика. Лишь ощутил холод чистой постели - и, зябко пожав плечами, провалился словно в пропасть.
– Угораздило же тебя, черта долговязого!
– ворчал старик.
В бреду Зырянов слышал стук топора, визг пилы и грохот упавшего дерева. А рядом перед сваленной сосной бушевала, водоворотила беснующаяся Жерелка. А над этим стремительным, бурлящим потоком по мокрому стволу, сгорбившись, шел человек. Волны
захлестывали дерево, холодным языком лизали его ноги. Вот-вот захлестнет ледяной поток и унесет в Оку, как все, что мешает ему на пути.3
Зырянов открыл глаза. В окна цедился сумрачный свет. По стеклу барабанил мелкий дождь. Зырянов хотел оторвать голову от подушки и не смог. "А как же Митя?
– кольнуло его.
– Что с ним теперь?"
Он отбросил одеяло, чтобы встать. Но тяжесть в теле крепко пригвоздила к постели. Воспаленным взглядом он окинул избушку. Из клетки на него черными точками глаз уставился снегирь. Он словно говорил: "Что, попался!"
Зырянов схватил со стула ложку и хотел было запустить в него. Но дверь в сторожку открылась, у порога в мокром плаще стоял Прокудин.
– Ну и задал ты мне жару, - незлобиво проворчал он.
– Всю ночь колобродил.
– Что, плохо мне было?
– Зырянов откинулся на подушку.
– Лежи, - сказал добродушно старик.
– С Митей твоим все в порядке. Лежи.
И Прокудин, улыбаясь, потрогал Зырянова за плечо.
– Да ты не лотоши, мил человек. Был я у твоего Мити и лекарство ему снес. На поправку пойдет. Сейчас чайку вскипячу.
По небритому лицу Зырянова расплылся румянец. Он отвернулся к стене и долго лежал с закрытыми глазами.
В самоварной трубе выло пламя. Над крышей, жалуясь, тихо шумели промокшие ели. Где-то в чаще надрывалась ворона. Зырянов впервые подумал, что вот как получается в жизни. Почти рядом живешь с человеком, встречаешься с ним, враждуешь, видишь в нем одно только плохое, а, выходит, он совсем не такой.
– Ты что там примолк? Спишь, что ли? А может, худо?
Зырянов не отвечал.
Старик налил в стакан чаю, насыпал туда сушеной малины и сахару и, размешав все это ложкой, поднес к постели:
– А ну-ка, хвати... Сразу хворь пройдет. Старинное лекарство. Бывало, в детстве нас таким напитком мать лечила. Напоит, закутает одеялом - и лежи. Тут тебя пот и прошибет. Рубашки хоть выжимай.
Зырянов, преданно, по-собачьи взглянув на старика, глухо, срывающимся голосом проговорил:
– Прости меня, отец. Виноват перед тобой. Как сукин сын виноват.
Прокудин, сощурив глаза, удивился. Что это он? Совсем занедужил мужик.
– Плохо о тебе думал. Лютой злобой кипел, - продолжал исповедь Зырянов.
– Не раз петуха красного собирался пустить под сторожку. Да, как видно, бог отвел...
– Ты сначала выпей мою настойку, - поняв наконец, в чем дело, предложил старик.
– Душа-то лучше отойдет.
– Простить себе не могу, - каялся Зырянов.
– Мимо учил не щадить ни зверя, ни птицу, а он другой - все бережет, каждую травинку ему жалко...
– Видать, сын-то не в отца пошел, - насмешливо вставил Прокудин.
– В том-то и дело, не в отца. Весь в мать. Та пойдет в лес, цветка не сорвет. Разве можно, говорит, губить такую красоту?
Растопырив крылья, из-под кровати вышла галка. Уставясь на Зырянова, стала покачивать головой, словно осуждала его.