Чтение онлайн

— Слабые прозябают, копошатся червями под ногами сильных. Они верят, что их бессилие — хорошее оправдание той яме, в которой они оказались, верят, что рваться выше — незачем, не к чему, что это удел избранных. Это и в самом деле удел избранных — тех, кто решил отринуть слабость.

Я вспомнила, как искоркой тянулась к звезде. Медленно-медленно, крохотные червячки, мириады крохотных червячков, пытающихся добраться до вкусного света. Одновременно братья и одновременно — соперники. Непримиримые, злые, голодные.

Как по твоему, спрашивал Черныш, появляются люди? Крохотный сперматозоид, один из миллиардов, но прорывается вперед. Рвётся к жизни, боится, что не успеет. Что его толкает, как ты думаешь? Будущее счастье, которое он получит при

жизни? Машина, дом, интересная работа, любимый спутник жизни? Или страх, что всё это — великие благи, дары Богов, могущество вселенной — вдруг может достаться не ему, а кому-то другому? Скажи мне, маленькая, только без обид, чего сумел добиться твой человек? Чего он достиг в этой жизни? Настрочил пару книжонок с писанным-переписанным тысячи раз сюжетом? Может быть, его девушка, та, что спит с ним по ночам, та, что отбирает его у вас — теперь уже не только по ночам — она и есть тот самый спутник жизни? Тот, кто заслуживает его? Посмотри, посмотри на его жизнь, глянь во все глаза и скажи мне, что ты увидишь? Обветшалую комнатку? Надежду на то, что следующий гонорар будет больше, слабый проблесксчастливой сытой жизни, который дальше, чем кажется? Что есть у твоего человека такого, чего он добился без меня?

— А с тобой, — зло поинтересовалась я, — с тобой он сразу же станет известным и популярным? Стоит тебе только обнять его, как в тот же миг ему снизойдет озарение? Успех свалится на голову? Но ты не прав, не прав тысячу раз, потому что Лекса сумел создать Великую Идею!

Я лишь спустя пару секунд поняла, как глупо звучала моя тирада. Как глупо, как наивно, наигранно и слишком уж пафосно. Хотелось покраснеть, обратиться в помидор и спрятать лицо.

— О! — тут же отозвался Черныш с видом заправского знатока, — Великая Идея! Чудеса образов, искра, копившаяся на протяжении многих лет, сосредоточение таланта! Коснись, испей из этого источника — и в тот же миг обретешь мудрость, познаешь тайны тысячи миров!

Насмешка. Издевательская, хорошенько обработанная ядом, как кинжал убийцы, вонзилась в меня, заставила захлебнуться от негодования. Оно бурлило во мне кипящей водой, норовило излиться в этот мир — яростью, криком, руганью.

Взять силой. Всё в мире можно взять силой. Великая идея — пшик.

Пшик, но от того не менее нужный тебе. Не ты ли проник в святилище? Не ты ли обхватил сие дитя таланта своими щупальцами? Я сыпала вопрос за вопросом, надеясь, что его улыбка — мерзкая ухмылка, сойдет, обратится на нет, что уголки рта вот-вот потянутся вниз. Меня грубо схватили за волосы, задрали голову. Всё, поняла я, сумела таки дотянуться, сумела таки достать, обидеть? Обидеть ли? Сейчас по горлу полоснет острый нож — и тогда я умру. Обмякну в его руках, изойду предсмертными судорогами.

Нож не торопился, нож застрял в ножнах и не желал выходить на улицу, вместо этого холодные пальцы Страха коснулись моих век, раскрывая глазницы. Смотри, зло шептали они, смотри. Тысячи «не ты ли» застряли у меня в глотке.

Смотри, во все глаза смотри и не говори, что не видела. Смотри. И я смотрела. Сплю, спасала я саму себя, свою веру, свой крохотный маленький мирок. Его стены и без того трещали под напором навалившихся вопросов и сомнений, а увиденное стало той самой последней каплей. Стены лопнули, пошли паутиной трещин, разломились на части. Я стояла рядом с маленьким чудом. Идея сияла благородным золотом, играла бликами на солнце, а мои руки — я видела себя со стороны! — тонули внутри. На лице застыла сладкая улыбка идиота, собиралась слюна в уголке губ. Глаза широко раскрыты, глаза видят перед собой тысячи чужих судеб, строки идеального текста, вселенную в буквенном коде и Бога — толстого Бога, что вот-вот подарит им всем жизнь.

Птицы перепрыгивали с ветку на ветку — образы в этом причудливом саде образности? Почему-то в тот же миг вспомнились мыслежуки. Трюка стояла, наблюдая за мной. Так смотрят за мухой под микроскопом, дабы выловить удобный момент — и впрыснуть какую-нибудь дрянь. Колбочка —

филигранный пузырёк с неимоверно красивой, резной пробкой явился как по мановению палочки. Зачем тебе, когда-то спрашивала я у Трюки, когда она отрезала крохотные кусочки у отползающей, отступающей тьмы. Нужно, говорила она, закрывая бутыль. Как можно бороться с тем, кого не знаешь? Я изучу, обещала голубая волшебница. Изучу и пойму.

И поняла, наверно. Пузырек завис в воздухе дамокловым мечом над миром. Иссякни сила искры Трюки, померкни хотя бы на секунду — и бутыль разобьется, а в предсмертном стоне посуды послышится отчаянье обреченного мира.

Он рухнул стремительной каплей и разлетелся в дребезги. Острые осколки, один из них порезал шкуру Трюки у правого копыта, она обиженно зашипела. Изголодавшиеся узники, почуяв свободу и запах пищи, ринулись, разрастаясь прямо на ходу. Крохотный страх — всегда страх? И он будет расти, не зная пределов, подтвердила Трюка фразой из далекого прошлого. Предательница Трюка.

— Ты… ты… она… — мой вопрос никак не хотел звучать словами, хотел остаться лишь заскорузлой догадкой, несущественным домыслом, шуткой.

— Нет, — Черныш распластал меня на земле. Повалил на спину, требовательно раздвигая мои ноги, заставляя в очередной раз ощутить собственную наготу и стыд. Шальное касание по животу, что-то теплое ласкает бутон груди. — Конечно же, нет. Она не моя слуга, иначе для чего всё это представление?

Цирк. В многочисленном арсенале слов Лексы нашлось самое подходящее тому, что пришло мне на ум. Актеры — плюшевые игрушки, эмоции и аномалии скалились звериными мордами, норовили напугать, скорчить рожу, оскалить клыки. Сегодня на арене цирка Страх-Черныш и его дрессированные крокодилы на лошади-единороге, спешите видеть! Почему-то ко всему этому хотелось добавить ещё одно слово. Блядский цирк…

— Шурш! — вдруг вспомнила я. Перед моими глазами возникла сцена, когда Крок склонился над собратом, как над поверженным рыцарем и не знал, не знал куда деть собственную силу, потому что она была бесполезна. — Ты…

— Я. Конечно же я, — Черныш не отрицал, а вновь коснулся моих глаз. Вздрогнули от холода веки…

Шурш выползал из болота — смешной зеленый огурец, с улыбающейся мордой. Всегда улыбается, подумалось мне. Открой он сейчас пасть, оскалься сотней зубов — и всё равно добродушная улыбка никуда не денется. Ребенок, догадка сменилась осознанием. Шурш, сколько бы ему ни было лет, оставался ребенком.

Трюка выскочила из-за ближайшего пригорка. Никто ничего не почуял, жаловался потом Крок, коря себя за безалаберность, за недосмотр, за тысячу провинностей. Бедный старик и не знал, не смел подумать, что давняя помощница примет облик черной кошки. Черныш, вдруг ахнула я — именно таким он был в моих снах, именно таким я видела его и сейчас. Шурш не сразу понял, что произошло — не ожидая от союзницы подлости, он молчаливо наблюдал за её трансформацией и…

Как ты могла, поинтересовалась я у пустоты, не особо надеясь на ответ. Страшные челюсти подхватили безвольное тельце, не успевшее даже подумать о сопротивлении, сомкнулись несколько раз, швырнули наземь. Черные лапы выпустили когти. Казалось, что огромная кошка играет с мышью. Мне захотелось зажмуриться. Трюка, повторила я. Как ты могла. Как ты могла?

Мало тебе — в голосе Страха была издевка? Сейчас, обещал его тон, сейчас я покажу тебе ещё, сейчас я покажу тебе больше, дай только срок!

— Не надо, взмолилась я и Черныш, кажется, послушался.

Все мы чего-то добиваемся. Сила, маленькая, только сила — и Трюка это прекрасно знает — способна помочь в достижении любой цели. Уговори, укради, убей — правило трех «у», так любимое твоим человеком действует даже у нас. Ты никогда не задавалась вопросом, чего хочет Трюка? Трюка хочет жить. Хочет жить как человек, хочет быть человеком. Улыбаться, радоваться, любить. Ненавидеть, злиться, переживать. Не стоять вечно застывшей плюшевой фигуркой на столе твоего творца, а быть его… женщиной.