Линка
Шрифт:
Мне вспомнилось, что тогда, когда я проникла в сон Лексы, она говорить не могла. И Крок не мог, а уж про его мелкого товарища и вовсе молчу. Они словно все одновременно онемели. А сейчас вон говорит — свободно, даже понятно. Интересно, а у лошади могут быть голосовые связки устроены так, чтобы она говорила? А у куклы может быть припрятано где-нибудь особое запасное тело, очень похожее на человеческое, с усмешкой поинтересовался внутренний голос. Я пристыдилась.
Каждый наш шаг эхом разносился по… по черной мгле? Тьма дрожала от цокота копыт, от тихих шорохов моих шагов, от наших голосов, от нашего присутствия.
Нас тут быть не должно, что-то подсказывало мне. Казалось, ещё мгновение, и сама тьма образует перед нами фигуру, какого-нибудь стражника, охранника, который непременно спросит
— Что…
— Тише. Помолчи, — предупреждая все остальные мои вопросы, потребовала Трюка. И я послушно заткнулась, словно смирилась с её лидерством. Она знает, думала я, знает куда больше, чем могу знать я. Она пробыла в этих коридорах, возможно, годы, а я всего пару-тройку недель назад научилась заходить сюда. И даже тут сумела накосячить — в первое своё появление.
Мы шли всё время прямо, впрочем, меня не покидало ощущение, что без Трюки я обязательно бы потерялась здесь. Как? Не знаю…
Я пыталась отыскать путеводную нить — если мы идем в сон Лексы, то она просто обязана быть где-то поблизости. В какой-то миг мне даже показалось, что я вижу крохотный проблеск — не нить даже, а так… Но уже через мгновение я поняла, что просто вижу то, что хочу увидеть. Трюка шла по наитию.
Дверь на этот раз представляла из себя нечто похожее на вход в пещеру. Она появилась будто из ниоткуда, соткалась из воздуха, стоило нам подойти ближе. Чернел черный, огромный провал, словно пасть голодного великана. В ноздри ударил кислый запах сырости и гнили.
— Я… я не хочу туда идти, — высказала я свои мысли, понимая, что внутри меня не ждёт ничего хорошего. Трюка, кажется, ухмыльнулась — её позабавила моя трусость или это усмешка над чем-то другим? Стоило мне оказаться внутри, как я всё поняла.
Луг — цветущий, зеленый, пышный, набитый жизнью, отныне был похож на серую пустыню. Не на ту, богатую диковинными чудовищами, золотистым песком и бескрайним морем барханов, который описывал Лекса, на искусственную. Словно кто-то специально потратил сотни часов только для того, чтобы это место начало умирать. Пожухлая, даже не желтая — бежевая трава не имела ничего общего с рыжим нарядом яркой осени. Земля чернела, казалась жженой, словно нещадный пожар опалял её на протяжении нескольких дней. То озеро, из которого тогда выбрался Крок, сейчас напоминало, дай Белый Лис, если только грязное вонючее болото. Большущий пузырь хлюпнул, разродившись вонючим газом, заставившим меня поморщиться.
Камень обратился гигантской зеленой, мокрой коркой, а может, попросту оброс ей, или…
Это был Крок. То, что я приняла за камни, оказалось моим старым знакомым — вот только он не двигался. Замер в одном положении, будто весь мир для него сошелся в одну точку — в нечто, свернувшееся в него в могучих гигантских лапах.
— Крок? — я выбежала вперед, обогнав Трюку. Единорожка явно не торопилась узнать, в чём тут дело, а, может быть, попросту уже обо всём знала заранее. Зеленый великан не отозвался. С того момента, как я видела его в этом обличии, прошло уже несколько недель и, как мне показалось, он изменился. Мышцы — округлые, могучие, лоснящиеся, сейчас выглядели не столь красивыми, как раньше. Словно увяли, разом растеряв четверть своих сил. Да и сам Крок из просто зеленого стал гораздо темней.
Желтый глаз озлобленно глянул на меня, оценивающе посмотрел — словно раздумывая над тем, стоит ли меня есть или всё же погодить как подрасту. Видимо, склонившись ко второму решению, он поднялся — не разжимая рук на груди. Только сейчас моему взору открылась страшная правда и, возможно, причина внезапного приступа Лексы. Приступа чего? Не знаю — странной болезни, извержения искры, чего угодно…
Шурш, мелкий собрат зеленого великана, выглядел не как набитый песком носок, а как сдувшийся червяк. Я прижала ладони ко рту, отскочив в сторону, быстро посмотрев на Трюку, ища в ней поддержки. Единорожка казалась невозмутимой — словно здесь ничего не произошло. Она с грустью посмотрела на Шурша — так, наверно, смотрят на растоптанную бабочку. Жалко, конечно, но ведь ничего не поделаешь, правда?
— Можешь оживить? —
в этой реальности Крок сумел преодолеть свои проблемы с произношением речи, позабыв о том, что должен рычать. Единорожка не сводила взгляда с несчастного малыша. Мне хотелось подойти ближе, погладить его, пожалеть, прижать к себе — как когда-то черныша. Несчастный, больной, удрученный, живой ли? Неужели этому виной — я?Мышь — олицетворение неразделенной любви. Считай, что сама неразделенная любовь. Тогда кем буду я? Что я буду олицетворять — увядший внутренний мир Лексы? Или гибель одного из нас?
— Жить будет, — вынесла вердикт единорожка. — Оживить сейчас не смогу, он впал в сон.
— Впал в сон? — переспросила я. Кроку, кажется, пояснения не требовались.
— Когда мы теряем значительную часть своих сил, оказываемся на грани гибели, срабатывает некий механизм. Нечто вроде инстинкта самосохранения, если можно так выразиться. Мы засыпаем — надолго, в надежде, что однажды сможем восстановить искру в былую силу. Впрочем, это можно назвать и посмертным сном.
Я вспомнила, как сама засыпала. Проваливаясь во тьму — с каждым днём всё больше и больше, боясь, что однажды уже смогу не проснуться. Это ли не смерть? А что сейчас с Шуршем? Он так же борется с какой-нибудь досужей до ослабших искр аномалией? Мне хотелось расспросить об этом Трюку, но я посмотрела на опечаленного Крока. Вынужденный сон собрата поверг его не в шок — в какое-то необъяснимое состояние ступора. Словно Крока тут рядом с нами не было, словно он был где-то там, на задворках мироздания, рядом с Шуршем. Мне страшно было видеть старика — таким. Страшно и больно, уж лучше бы я сама впала в сон. Стал бы кто-нибудь точно так же печалиться обо мне?
Слова Трюки на миг вернули его в наш мир, заставили пару раз моргнуть.
— Когда ты смочь его оживить? — как оказалось, моя похвала Кроку была преждевременной. Кое-какие дефекты речи не могли ускользнуть даже здесь.
— Не время. Мы должны беречь искру.
Крок понимающе кивнул. Единственной, кто ничего не знал, была здесь только я. Ладно, Трюка ведь не просто так притащила меня сюда. Значит, есть надежда, что пояснят. А, может, она возжелала показать мне, что я натворила здесь?
Вина не торопилась рухнуть мне на плечи тяжким грузом — я никак не могла сопоставить жуткие изменения со своим появлением, со свободой черныша. Я смотрела Трюке в глаза, стараясь понять, о чём я думаю — у самой единорожки это как-то получалось, чем я хуже? Не хмуриться и не злиться, и…
— Что с вами произошло?
— Моя и Шурш работать. Мы очищать. Оно нападать — большой и черный, Шурша жевать! — Крок рьяно размахивал зелеными лапищами, словно таким необычным образом пытался передать нам часть своего волнения и возбуждения. Шмыгнув вытянутым носом, он вновь обратил свой взор на несчастного собрата. Как Трюка смогла определить, что он жив? Сколько я ни старалась вглядываться, Шурш не пошевелился, не подал признака жизни, никак не обозначил, что его состояние быть может и не совсем удовлетворительное, но приемлемое. Крок сказал, что нашего маленького друга жевали, вот только почему я не вижу отпечатков зубов? С другой стороны, я же не знаю, что именно его жевало? И должны ли отражаться здесь увечья?
Мне в тот же миг захотелось подойти ближе, погладить несчастного, словно это могло залечить раны несчастного, но Трюка, разгадав мой замысел, перегородила мне дорогу. Не доверяет, догадка кольнула меня очередной, злой обидой. Даже после всего, что она мне рассказала. Даже после откровенного разговора — не доверяет. А должна ли? Внутренний голос встал на защиту единорожки и я растерялась.
Рог Трюки ярко светился, исходя магией, рассыпая повсюду тонкую, красивую пыльцу — как у фей из той рекламы молока. Шурш по прежнему не двигался. Не торопясь подавать признаки жизни и в какой-то миг я подумала, что старания нашей волшебницы — напрасны. А что, если он умрёт? Ещё одна гиря вины рухнет на мои и без того хрупкие плечи — не потону ли я в потоке грязи и чужих обид? Мне казалось, что Крок бросится на меня — с обвинениями, с угрозами, криками, но он молчал, даже не смотрел в мою сторону. Я пыталась посмотреть ему в глаза, понять, о чём он думает. Кажется, ни о чём. Кажется, старик и сам ухнул в аут, следом за своим собратом