Линка
Шрифт:
Меня окатило волной чужого нетерпения, желания, страсти. Казалось, протяни я руку, как вчера, смогла бы испытать это гораздо ярче. Ярко-оранжевая нить, явившаяся перед моими глазами завлекала, манила — не схватиться, хотя бы прикоснуться к ней, и тогда мне разом откроются тайны очередного аспекта жизни. В ожидании зазвенела цепь, столь старательно собранная мной раньше. Новое, неиспытанное ранее чувство, за которым стоит… стоит… просветление? Может быть, сама жизнь? Юма сожрёт меня, а я буду отнимать у Лексы. Рука дрогнула, когда уже почти коснулась чувства. Словно обидевшись моим колебанием, она прошло стороной, рассыпалось пыльцой фей, мерно оседая — повсюду. Люди не увидят ни нить, ни эту самую пыльцу, но стоит им только подойти ближе — как смогут ощутить неистовый жар голодных тел.
Дверь, наконец, поддалась, широко раскрывшись и чуть не хлопнув о стену — Лекса вовремя её придержал. Разгоряченная дева, громко хохоча. Не желая
Интересно, а если я сейчас окликну Лексу — он отзовется? Почему-то мне казалось, что нет. Он не обратит на меня внимания. Девушка лишь скользнула по мне взглядом, пожала плечами — кукла и кукла, таких у неё в детстве был целый вагон. И ни вопросов — откуда я тут взялась, ни что я тут делаю. А, может быть. Лекса просто уже рассказал е обо всем?
Я старательно всматривалась ей в глаза, в надежде узреть — хоть капли пренебрежения, брезгливости, меркантильности. Мне казалось, что увидь я это в ней — и тут же смогу уличить её во лжи прямо перед Лексой. Оградить его криком от её посягательств. Он — МОЙ писатель, это бурлило внутри меня самой и лишь чудом не вырывалось наружу. С другой стороны, кричи я об этом, либо молча наблюдай — Лекса не обратит внимания, а девушка попросту не услышит. Она — искра, я чувствовала её жизнь. Другую, не такая, какая была у Лексы, но не менее сильная — кто знает, может и она сможет говорить с куклами? Или говорит? Мне вспомнилась огромная змея, столь усердно ползущая к звезде Лексы — может быть, это она и есть? Я с ненавистью осмотрела её еще раз — теперь уже обнаженную. Словно не дождавшись, когда же писатель решится. Она быстро скинула с себя одежду. Без теперь уже излишнего стеснения, пряча скромную улыбку, стараясь подавить некстати проклюнувшееся смущение. Она не стыдилась собственного тела — большая, красивая, чуточку полная, она казалась истинной Богиней, музой, на миг решившейся спуститься к нерадивому творцу. Дабы облагородить его парочкой новых идей и замыслов.
Глава 13
Они урчали, наслаждаясь друг другом, утопая в объятиях, лестном шепоте, уйме ни к чему не обязывающих фраз и обещаний. Я смотрела — неотрывно, желая отвернуться, но не смея этого сделать. Словно боялась, что Дикая кошка Мари прямо сейчас, испив чашу любви до конца, отрастит когти и загрызёт писателя. Одеяло ненужной тряпкой валялось на полу, следом, буквально через минуту, рухнула одна из подушек. Светильник стыдливо пытался озарить комнату тусклым сиянием — словно боясь увидеть что-то лишнее. Или желая спрятать влюбленных от ненужных глаз. Им не нужен был свет, им сейчас обоим не нужно было ничего.
Мари, — Лекса то и дело шептал её имя, а у меня, почему-то, сжималось несуществующее сердце. Девушка извивалась дикой кошкой. Как-то неправильно, неопытно и слишком искренне. Словно не зная, что надо делать и все равно стараясь ублажить своего мужчину. Груди плавно качнулись, мелькнул коричневый сосок. Стон, еще один, потом ещё.
Мне было стыдно — не за увиденное, а потому, что я завидовала. Это Я должна была быть на её месте. Это моя грудь должна лежать в теплых ладонях Лексы, я должна ощущать нежность и ласку его осторожных прикосновений, вдыхать запах его волос, видеть блеск глаз. Это я должна быть вместе рядом с ним, а не она. Почему я не могу быть живой? Почему в мире нет фей и добрых волшебниц, хоть кого-то, кто мог бы прийти и подарить мне — жизнь? Не просто заставить спрятанный внутри механизм двигаться, а тело — ощущать, а быть большой, быть человеком, настоящей девушкой!
Мне было больно. Открылась маленькая тайна, почему Юма не захотела полакомиться мной прямо там, почему решила выждать ещё один день — она знала. Знала о том, что будет сегодняшней ночью. Может быть, эта девчонка — тоже Юмина проделка? Отщипнула от себя кусочек, как сделала это с Аюстой, и заставила прийти к нему? И всё, чтобы… сейчас я готова была увидеть в девчонке, столь нагло завладевшей писателем кого угодно. Предательницу, злейшего врага, хоть саму Юму!
Их любовь касалась меня неприятной, тягучей волной, ощупывала с ног до головы, безобразно и настырно лезла под одежду. Спрятаться бы где-нибудь, забиться в самый дальний
угол — и выть там белугой. Это ведь МОЙ Лекса — хотелось мне крикнуть прямо ей в лицо. Это с ним мы были здесь вместе, это мои волосы он мыл под душем, это со мной он писал книгу, управлял бойкой бригадой солдат в компьютерной игре, со мной ложился спать… это я видела его без одежды чаще, чем она за всю свою жизнь — тогда почему он достался именно ей?Злая ирония — кукла ревнует человека, хозяина, спасителя, того, кто обратил на неё внимание. И теперь я готова рыдать от безысходности. Ловкая Юма, хитрая Юма, умная бестия — она прекрасно знала, как я буду чувствовать себя. Наверно, будь у меня такая возможность, я рвала бы волосы с своего парика, злобно оскалившись, долбилась головой о стену. Будьте прокляты — все и сразу!
А на фоне моего отчаянья они любили друг друга — уже позабыв про недавнюю нерешительность, про неловкость, смущение — теперь ими владело одно лишь желание: не поскорее закончить, а продлить эту на целую вечность. Кровать, грозя обрушится в любой момент, обиженно скрипнула от скачки груза двух тел. Всё равно. Они не тут, мне так казалось, а они вместе — и где-то одновременно далеко. Змея, наконец, доползла до своей звезды, чтобы испить её до дна, осушить. Я смотрела на него — с обидой, на неё — с ненавистью. Словно Лекса познакомился с ней только сегодня, будто не любил её — самозабвенно, на протяжении нескольких лет. Словно ей только что пришло в голову встать между ним и мной. Между ним — и тобой, не скрывая сарказма усмехнулся внутренний голос. Усмехнулся и не нашел больше чего сказать. Разве он может полюбить куклу? Но ведь если бы я была девушкой — нормальной девушкой, я была бы гораздо лучше неё! Гораздо лучше, красивей, доступней и добрее. А с чего ты взяла, ехидный вопрос вновь родился в моей голове, что ему нужна доступная? Что ему нужная лучше, красившее, добрее?
Ни с чего не взяла. Просто я сама так хочу…
***
— Зачем она тебя? — большие, серые глаза Мари изучали меня, почти не мигая. В ноздри бил ядреный дух пота — от обоих. Опустошенные, но в то же время, счастливые, они лежали на кровати, предаваясь обычному разговору. Лекса не выглядел уставшим. Он тяжело дышал, натянув по грудь одеяло, словно стесняясь своих рыхлых форм, стараясь их спрятать. Девушка же наоборот — была лишена всякого стеснения. Она провела рукой по моим волосам, немного поиграла с конечностями, словно её и в самом деле интересовало, как двигаются мои руки-ноги.
— Так… — Лекса словно не знал, что ответить на этот вопрос, растерялся. Светильник выдал с потрохами вдруг набежавший на его щеки румянец. Это что же, выходит, писатель боится показаться в глазах своей пассии странным? Боится показаться ребенком, нашедшим интересную игрушку?
Боится — я поняла это по его взгляду. Страшиться, словно альпинист, наконец, забравшийся на неприступную ранее, но очень скользкую вершину. Одно неверное действие, движение, стоит только поскользнутся, как камнем рухнешь вниз.
Он мой, говорил мне блеск в серых глазах, тяжелое дыхание, слипшиеся от пота волосы. Он мой мужчина — везде мой, всюду мой, понятно? Хищница, кажется, смогла разглядеть в этой комнате ещё одну женщину — меня, и теперь настырно, даже не осознавая этого, пыталась доказать, кто здесь главная. Да ты, конечно же, ты, кто ж спорит? Я бросила взгляд на массивную грудь — интересно, будь я живой, у меня была бы такая же? Навряд ли.
— Не хочешь оставить её тут? — она мурлыкнула, откинувшись на подушку, рухнув в объятия писателя. Тот моментально обнял теперь уже свою женщину. Я теперь не нужна. Красивая собеседница, нужная лишь для того, чтобы скрасить одинокие вечера. Откуда-то из недр возникло неприятное слово «френдзона». Вот же ж…
— Нет, — Лекса аккуратно забрал меня из её рук, а мне на миг стало легче.
Завтра меня не станет — ну и пусть. Я вновь смирилась с той судьбой, что была уготована мне ранее. Мной пообедает Юма, насытит свою утробу, потом пойдет искать других глупеньких кукол. Нужна ли мне жизнь, в которой я, как бы ни старалась, всегда останусь куклой? Чтобы я не делала, сколько бы не наращивала свою искру — я никогда не смогу оказаться на месте Мари. Только сейчас, через столько дней я наконец поняла, что есть некие рамки, за которые мне не выйти. Выше головы не прыгнешь, так, кажется, говорили раньше? Не важно. Я могу делать что угодно, например, пробежаться нагишом от одного угла комнаты до другого. А потом разогнать парочку настырных теней светом собственной искры — вот только насколько всё это будет смотреться нелепо? Всё это будет — кукольно, игрушечно, не по-настоящему. Я и сама не настоящая — подделка, куколка с дефектом. Всё, что я сделаю — будет ненастоящим. Ненастоящая любовь, ненастоящая жизнь, ненастоящие страдания. Интересно, Юма очень расстроится, когда поймёт свою ошибку? Что вместо натурального мяса ей подсунули синтезированный полуфабрикат? Нет, не интересно — грустно.