Лидер 'Ташкент'
Шрифт:
Смотрю в бинокль на холм Владимирского собора-усыпальницы великих русских адмиралов - и с трудом узнаю знакомые дома вокруг: так изуродовали их бомбежки последних недель. Нетронутым кажется лишь зеленый массив Исторического бульвара, увенчанного круглым зданием панорамы.
С разгрузкой справились за два часа с небольшим. "Безупречный" уже в бухте, ждет места у причала. Спешим принять раненых. Сперва несут в кубрики тяжелых.
Те, кто способен держаться на ногах, помогают нашим краснофлотцам и бойцам медсанбата. Вижу с мостика, как четверо раненых - кто с одной рукой, кто на костыле - вносят на борт пятого, лежащего на носилках...
В ноябре, когда в первый раз привезли на "Ташкент" из Морского
Тех, что остались на берегу, возьмет "Безупречный". "Ташкент" отходит от баржи. Задним ходом надо идти примерно три кабельтова, причем и справа, и слева - гряды подводных камней. Еремеев стоит рядом со мной. Наш обстоятельный штурман мог бы быть тут и лоцманом: уже знает наизусть все детали навигационной обстановки в районе бухты.
Рассвет встречаем на фарватерах. Море такое спокойное, что кажется маслянистым. Разрезанная форштевнем вода тяжелыми пластами опадает у обводов полубака, лениво пенится вдоль бортов.
– А ведь сегодня двадцать второе июня, - задумчиво произносит Григорий Андреевич Коновалов.
– Ровно год воюем. И все началось вот в такой же тихий рассветный час...
Действительно, этим утром исполняется первая годовщина войны. Как же не вспомнилось это ни вчера, пока шли к Севастополю, ни в те часы, что стояли в Камышевой? Даже мелькнувшая перед глазами запись в вахтенном журнале "22 июня, понедельник" показалась самой обычной. Вот до чего "заели" мысли и заботы о том, что надо делать сейчас, немедленно, сегодня... Да, пожалуй, и не такая это дата, чтобы хотелось ее вспоминать. Когда-нибудь потом, после войны другое дело, если будем живы...
На крыло мостика, где стоим мы с Коноваловым, выходит старпом. В полусвете утренних сумерек лицо его, как и лицо комиссара, выглядит осунувшимся и бледным. Орловский говорит, словно отвечая вслух на свои же мысли:
– В декабре тоже было очень тяжело, но Севастополь отстояли. Будет и теперь что-то сделано, чтобы оттянуть силы противника... Знаете, что я вчера слышал от краснофлотцев, когда начали грузить продукты? "Раз муку и сахар везем, значит, там держатся!.."
Конечно, держатся. Севастополь по-прежнему сковывает огромные вражеские силы - сотни тысяч солдат, которым по планам германского генштаба, вероятно, давно полагалось быть далеко отсюда. А гадать, выстоит или нет Севастополь в июне, я не могу - об этом и думать-то тяжело, не то, что говорить. Но сравнивать июнь с декабрем нельзя: тогда городу было все-таки легче.
С сибиряками не пропадешь
Очередной выход в Севастополь в 16 часов 24 июня. Экипаж отдохнул, хотя особенно отсыпаться и не пришлось. Надо было принимать топливо и боезапас, грузить снаряды и продовольствие. Все это неоднократно прерывалось тревогами над Новороссийском то и дело появлялись фашистские бомбардировщики.
Принимаем новые подразделения сибиряков - так теперь все называют бойцов 142-й бригады. На палубу вкатывают с причала армейские зенитные орудия. Руководит этим рослый старший лейтенант в пилотке набекрень, которого я сразу узнал: еще перед прошлым нашим рейсом он пытался погрузить на "Ташкент" свою зенитную батарею сверх всяких норм и возможностей. Ничего не добившись тогда от Орловского и Фрозе, старший лейтенант прорвался ко мне на мостик. Стоило немало труда втолковать ему, что корабль загружен уже до отказа.
Сибиряков у нас набирается до тысячи человек. Около шестисот - на "Безупречном". Люди прямо рвутся в бой. Их стремление быстрее попасть в Севастополь - горячее, искреннее. А ведь, конечно же, понимают, что многие, очень многие оттуда не вернутся.
Уже в море армейские командиры
под руководством нашего Новика расставляют на полубаке, на юте и по бортам станковые пулеметы и противотанковые ружья дополнительные огневые средства могут пригодиться, если нас атакуют торпедоносцы или катера. Вижу рядом с Новиком опять того же старшего лейтенанта, что-то доказывающего Николаю Спиридоновичу. Как потом я узнал, армейский зенитчик был недоволен тем, что его орудия "зажаты" в проходах. Осмотревшись на корабле, он предлагал передвинуть их на полубак, где батарея получала отличную "огневую позицию", но очень мешала бы нашим носовым башням.– Какой народ!
– восторгается Орловский.
– Второй час на корабле, и уже как дома! А посмотрите на ту девушку. Откуда у нее такое спокойствие?
Девушка, которая привлекла внимание старпома, присела на кожух вентилятора и задумчиво смотрит на море. Она в гимнастерке и пилотке, в солдатских сапогах. Должно быть, медсестра. Вся поза девушки действительно полна какого-то глубокого покоя. О чем она думает? Представляет ли, какие испытания ждут ее в Севастополе? Наши краснофлотцы, проходя мимо, глядят на нее с нескрываемым восхищением. И она заслужила его уже тем, что находится здесь.
– Ладно, Иван Иванович, - отвлекаю я старпома от наблюдений за верхней палубой, - Давайте-ка сигнал на ужин, пока еще вокруг тихо!..
В этот раз первый, самолет-разведчик показался вблизи корабля раньше обычного - еще в зоне действия нашей истребительной авиации. Разведчика отогнали шрапнелью. О том, что он нас обнаружил, сообщили на аэродром истребителей, с которым имеем прямую связь. Балмасов доложил: Буряк тоже доносит о воздушном разведчике и: просит прикрытия.
Вскоре группа "мигов", помахав нам крылышками, проносится дальше на запад. Там уже виднеются мачты "Безупречного", которого мы догоняем. А несколько минут спустя со стороны крымского берега появляются "хейнкели".
Играем боевую. Армейцы на палубе прилаживаются к своим пулеметам. Балмасов по радио предупреждает о противнике наших "ястребков". "Вижу, - отвечает командир звена.
– Сейчас мы им дадим!".
"Хейнкели" разделяются на две группы. Ту, что устремилась к "Безупречному", с ходу атакуют "миги", и кажется, что воздушный бой завязался прямо над эсминцем. Другую группу, нацелившуюся на "Ташкент", встречает завесой шрапнели наша четвертая башня. Вслед за ней открывают огонь автоматы.
– Сбит фашист! Сбит!
– доносятся сквозь треск пальбы чьи-то возгласы. Сбит там, над "Безупречным". В бинокль вижу, как падает в море дымящийся бомбардировщик. Сбили его, очевидно, истребители. Армейцы у нас на палубе кричат "ура".
– За своими следить! За своими!
– строго напоминает Балмасов сигнальщикам. "Свои" - это те "хейнкели", которые атакуют "Ташкент".
Они проходят над лидером довольно высоко, окруженные разрывами наших снарядов, и сбрасывают бомбы неточно, далеко от корабля. Уже отбомбившись, два самолета почти одновременно выходят из общего строя, и за обоими начинают тянуться хвосты черного дыма. Это работа нашей "башни смеха". Однако подожженные "хейнкели" не хотят падать в море. Снижаясь и дымя, они тянут к берегу. Но к кораблю эти два сегодня уж не вернутся.
На сорокаузловом ходу догоняем и оставляем позади "Безупречный", для которого максимум - тридцать четыре узла. Пока корабли близко, обмениваемся с Буряком семафорами. "Все в порядке, готовы к отражению новых атак", - передают от Петра Максимовича. На палубе у него такая же картина, как и у нас: сибиряки, расставив где только можно свои пулеметы и "пэтээры", держат круговую оборону.
"Ястребки", сделав над кораблями прощальный круг, поворачивают к Новороссийску - провожать нас дальше они не могут. А вражеские аэродромы будут все ближе и ближе.