Лев
Шрифт:
Сам не знаю, как и в какой момент я покинул веранду и пошел вперед. Я уже не принадлежал себе. Звери влекли меня в рай, существовавший до появления человека.
Я шел по тропинке по краю поляны вдоль длинной полосы деревьев и кустов. По мере приближения феерическое зрелище не исчезало, а становилось все реальнее и богаче.
Каждый шаг позволял мне лучше различить разнообразие пород, их красоту, изящество и силу. Я видел шкуры антилоп, устрашающие лбы буйволов, гранитные глыбы слонов.
Все продолжали щипать траву, обнюхивать воду или просто блуждали от кочки к кочке, от лужи
Я дошел до границ колючих кустарников. Оставалось только выйти из-под их укрытия, вступить на влажную сверкающую поляну и познать на их священной земле дружбу диких зверей.
Ничто уже не могло меня остановить. Разумная осторожность, инстинкт самосохранения — все отступило перед куда более могучим и темным стремлением, которое влекло меня к иному миру.
Наконец-то я мог в него проникнуть!
И как раз в этот миг какое-то внутреннее чувство остановило меня. Кто-то стоял совсем рядом и противился моему намерению. И это был не зверь. Я уже принадлежал их братству, их миру. Существо, которое я ощутил, — но каким органом чувств? — принадлежало к человеческой породе.
И тогда я услышал тихо произнесенные по-английски слова:
— Дальше вам нельзя.
Всего два-три шага отделяли меня от небольшого силуэта, который я разглядел в тени гигантского колючего кустарника. Человек и не думал прятаться, но поскольку он был в застиранном сером комбинезончике и держался неподвижно, прислонившись к стволу, то сливался с ним совершенно.
Передо мной стоял с непокрытой головой ребенок лет десяти. Черные волосы, подстриженные горшком, закрывали лоб. Лицо было круглым, очень загорелым и удивительно гладким. Большие карие глаза, казалось, меня не замечали: их немигающий пристальный взгляд был устремлен на животных.
Я почувствовал себя весьма неловко: ребенок захватил меня врасплох и уличил в еще большем ребячестве.
Я спросил, понизив голос:
— Туда нельзя? Запрещено?
Круглая головка коротко кивнула, но карие глаза продолжали следить за движением животных. Я снова спросил:
— Это точно?
— Кому же и знать, как не мне! Мой отец — директор заповедника.
— Понятно, — сказал я. — И он поручил своему сыну следить за соблюдением правил?
Наконец-то карие глаза удостоили меня взглядом. И впервые на загорелом лице появилось настоящее детское выражение.
— Вы ошибаетесь, — сказал ребенок в сером комбинезончике. — Я вовсе не мальчик, а девочка. И зовут меня Патриция.
II
Видно, Патриция не в первый раз удивляла так посетителей. Об этом говорила ее торжествующая хитрая улыбка.
В то же время, несомненно для большей убедительности, взгляд, улыбка, грациозный изгиб шеи, оживленные женским инстинктом, одинаково наивным и вечным, вернули ребяческому силуэту его истинную сущность.
Наверное, я нуждался в шоке подобного рода, чтобы обрести чувство реальности: передо мной действительно стояла маленькая девочка, совсем одна в этих зарослях, на восходе дня, и всего в нескольких шагах от диких животных.
Я
спросил:— А тебе разрешают уходить так далеко?
Патриций не ответила. Черты ее вновь стали неподвижными и серьезными, и она опять могла сойти за мальчишку. Она продолжала созерцать дикие стада, словно меня не было.
Теперь свет зари низвергался с высоты все более яркими потоками. Звериное население толпилось среди водных поверхностей, усеянных солнечными пятнами, — такое близкое и доступное!
Прежнее желание, которое привело меня сюда, овладело мной с новой силой. Неужели маленькая девочка в последний миг помешает моему счастью? Я сделал шаг вперед.
— Не ходите туда, — сказала Патриция, не поворачивая головы.
— А что? — спросил я. — Ты доложишь своему отцу, и он выгонит меня из заповедника?
— Я не ябеда! — сказала Патриция.
Взгляд ее выражал презрение. Вся оскорбленная гордость детства отразилась в ее глазах.
— Значит, ты боишься за меня? — снова спросил я.
— Вы уже взрослый и можете сами о себе позаботиться, — ответила Патриция. — И если с вами что случится, мне это безразлично.
Поразительно, как такое гладкое, свежее личико могло вдруг измениться! Оно стало холодным и равнодушным, чуть ли не жестоким. Этой девчурке и впрямь было наплевать, что со мной сделают копыта, бивни и рога животных. Она бы, не дрогнув, смотрела, как меня будут топтать и терзать.
— Но если так, зачем ты меня удержала? — спросил я.
— Разве трудно понять? — возразила Патриция.
Мое тугодумие начинало ее раздражать. В темных глазах сверкнули искры.
— Посмотрите сами, как животные спокойны и как им сейчас хорошо. Для них это самое лучшее время.
Не знаю, что на меня повлияло, — этот ранний час? Этот пейзаж? Удивительная сила внушения исходила от девочки. Временами казалось, что она обладает уверенностью и мудростью, которые не имеют ничего общего с ее возрастом и логикой разума. Она существовала как бы вне и за пределами человеческой повседневности.
— Я не хотел беспокоить животных, — сказал я. — Только мечтал побыть вместе с ними, быть как они.
— Вы их в самом деле любите? — спросила она.
— Да, мне кажется.
Большие темные глаза долгое время смотрели на меня. Затем доверчивая улыбка озарила ее поразительно изменчивое лицо.
— И мне так кажется, — сказала Патриция.
Трудно описать, какую радость доставили мне эта улыбка и эти слова. Я спросил:
— Значит, я могу пойти к ним?
— Нет, — ответила Патриция.
Кругло подстриженная головка на длинной нежной шее склонилась очень мягко, но решительно, подтверждая окончательный отказ.
— Но почему? — спросил я.
Патриция ответила не сразу. Она продолжала задумчиво меня разглядывать. И взгляд ее был очень дружелюбным. Но это было дружелюбие особого рода. Безучастное, строгое, полное грусти и жалости, неспособное мне помочь.
Я уже видел это странное выражение. Но где? И я вспомнил совсем маленькую обезьянку и крохотную газель, которые посетили меня в моей хижине. Ту же таинственную печаль я вновь увидел в темных глазах Патриции. Однако девчушка, по крайней мере, могла объясниться.