Летний снег
Шрифт:
— Понял, не буду вас отвлекать.
Ледяные иероглифы с едва слышным морозным хрустом засуетились, забегали, будто муравьи, обводя выжженные чакрой на досках символы, то прижимаясь к ним, то заключая их в различные фигуры. Постепенно хаотичные движения начали стабилизироваться благодаря моим поправкам, выстраиваясь в видимую только мне рифму. Я анализировал как печать взаимодействовала с проходящими над ней людьми и вводил новые правки.
Мне потребовалось целых три минуты, чтобы отредактировать этот набор слов до достаточно убедительной Истории, чтобы она смогла играть
Кем бы ни была эта таинственная Хонока, но я не мог не признать её скрупулёзность. …И немного таланта, пожалуй. Совсем чуть-чуть.
Как бы меня не бесил её программный стиль.
Тяжело выдохнув, я встал и отряхнулся, после чего протянул руку. Ледяная вязь иероглифов поднялась с деревянной поверхности, словно змейка на звук флейты, и запрыгнула мне на кисть, обвив её. Чуть сконцентрировавшись, я создал её идеальную копию, которая отделилась от сестры и тут же обвила пояс Усагина на манер оби.
— Немного не мой стиль, но ничего не поделаешь, — вздохнул тот, поправив воротник своей рубашки.
Я лишь весело фыркнул в ответ. С каких пор он вступил в ряды полиции моды?
Я поспешил за группой учёных, успевших отойти на приличное расстояние. Неожиданная встреча с фуиндзюцу разбередила мою паранойю, и я находился в постоянном напряжении, внимательно рассматривая окрестности. Учитывая общую технологичность организации, я в первую очередь опасался камер, но ничего похожего обнаружить не удалось.
Через минут двадцать мы вышли к небольшой постройке, служившей общежитием. Наученный опытом, я осторожно подошёл, и начал ощупывать стены в местах, где сам бы первым делом захотел нанести фуин.
Догадки, разумеется, оправдались. Всё здание был опутано длинной, ровной строкой без начала и конца, словно безумной сложности кроссворд. От одного взгляда на неё у меня заболела голова и испортилось настроение.
— Мы никуда не спешим, — заметил Усагин как бы невзначай, разглядев что-то на моём лице.
— Да, да…
— Утолите моё любопытство, юноша, — внезапно спросил он. — С чего такая заинтересованность к Узумаки? Это не может быть лишь профессиональный интерес. Я заметил, как резко вы будто бы забыли обо всём остальном, стоило вам только уловить один лишь прозрачный намёк на этот клан.
— Я хочу заполучить их печати, — буркнул я коротко, пытаясь вникнуть в структуру фуин.
— Несмотря на то, что кривитесь каждый раз, когда видите образец их работы? — спросил он со смехом в голосе.
— Я не верю, что Узумаки владели лишь одним стилем печатей, — ответил я, медленно обходя периметр здания. — Кто-кто, а они уж точно могли позволить себе разные индивидуальные подходы к дисциплине.
— …А если вы не правы? — задал вопрос Усагин после короткой паузы.
— Тогда мне ещё больше нужен живой представитель клана, чтобы помочь разобраться в их писанине.
— Но вы и сами вполне умелы в искусстве печатей, разве нет, товарищ Хаку?
Вот же прилип.
— Ходят слухи, что незадолго до разрушения своей деревни они сумели раскрыть секрет бессмертия, — сказал я наконец.
— Ах,
я вижу. Это имеет смысл в ваших обстоятельствах, — кивнул заяц. — С другой стороны, разве знание о том, что ваша душа бессмертна, не утешает ваши страхи?— Скольких перерожденцев вы знаете? — ответил я вопросом на вопрос. Заяц промолчал. — Мой случай это явное исключение из правил. К тому же… Воспоминания и опыт формируют нашу личность, наше «я». Хоть я и переродился, я утерял значительную часть себя. По сути, став другим, новым человеком. Табула Раса, чистый лист. …Точнее, не совсем. Но из прошлого у меня осталась лишь голая информация. Что мне с того, что моя душа осталась прежней, если личность умерла?
— Говоря иначе, вы боитесь вновь потерять себя, — задумчиво хмыкнул Усагин. — Иронично, учитывая ваши отношения с паразитом. Кража чужих воспоминаний под таким ракурсом является кражей их «я», а вы сами становитесь химерой из чужих людей, разве не так?
— Я предпринял меры, чтобы личные привычки, предпочтения, привязанности и прочие подобные установки отфильтровывались при поглощении, — сказал я, устало потерев лоб. — Мои печати оставляют лишь полезные навыки и информацию без эмоционального следа. Опыт ритуала без них и с ними это небо и земля.
— Но в таком случае товарищ Хаку, не знающий определённого навыка, умирает, и на его место встаёт товарищ Хаку, который им обладает. Так?
— Не так, — возразил я раздражённо. — Не каждое изменение есть смерть.
— Где же граница, которая определяет, какое изменение смертельно, а какое нет? — продолжал спрашивать Усагин. — В чём их различие?
— Те, что влияют на непрерывность сознания, смертельны.
— Но привычки и прочий личный опыт не влияют на непрерывность, разве нет? Товарищ Хаку, внезапно пристрастившийся к морковке в результате поглощения чужого опыта, не упадёт бессознательно на землю, чтобы проснуться другим человеком. Он лишь изменится. Просто быстрее, чем если бы его вкусы изменились более естественным путём.
— К чему эти философские дебаты? — с вырвавшейся злостью спросил я, потеряв терпение.
— Желание помочь, — спокойно пожал плечами заяц. — Простите старика, что, возможно, лезет не в своё дело, но чем лучше вы понимаете себя, свои страхи и стремления, тем легче вам будет жить. Страх смерти вполне естественен для любой достаточно развитой жизни, но в вашем случае в него замешались чужеродные страхи и переживания, мешающие вам здраво рассуждать.
Я сделал несколько медленных вдохов и выдохов, насильно успокаиваясь.
— Я буду премного благодарен, если вы оставите сеансы когнитивной психотерапии на время, когда мы не заняты миссиями, — сказал я холодно.
— «Психотерапия», ммм, — повторил Усагин, словно смакуя слово. — Что-то из вашего прошлого, да? Я, кажется, угадываю смысл по контексту. Что же, хорошо, что мы на одной волне! Как только вы освободитесь, позовите меня, и мы сможем начать.
Да ни за что, подумалось мне. Воспользовавшись паузой в разговоре, я начал игнорировать присутствие зайца, с головой окунувшись в расшифровку печати.