Чтение онлайн

Он привык недоговаривать, еще когда Мэри была жива, потому что иногда так было проще – для ее родителей, для него самого, для детей. Он мог с этим жить. Но он не уверен, что долго сможет жить таким лжецом, каким его сделала авария. «У нас все хорошо, все в порядке, мы справляемся».

Он мог бы прямо сегодня позвонить матери по скайпу, его техника работает нормально, но пока не в состоянии. Говорить по телефону легче. В разговоре по видео, даже на экране компьютера, боль может проступить на его лице внезапно и агрессивно, как татуировка. Он видит это каждый день в зеркале и еще в изменяющемся выражении лиц своих мальчиков-близнецов, Шона и Пата – Пата и Шона: один начинается там, где заканчивается другой, два выражения одной и той же души здесь и уже навсегда.

Это пока еще с ним. Это все еще с ним, несмотря ни на что.

ШОН

Помните,

я говорил, что мы находимся посреди нигде? Это было мое первое впечатление, и оно не изменилось. Баллианна – глушь, крошечная деревня прямо на берегу Атлантического океана. Собственно, именно поэтому мы здесь. Чтобы папа мог снять документальный фильм об этом месте и о кабельной станции. Папа любит вовлекать нас в свою работу, когда может, потому что, по его словам, учиться никогда не рано. Он говорит, что, раз современные дети настолько неразлучны со своими смартфонами, им стоило бы узнать, как на самом деле зародилась вся эта система. Итак, вот что я уже узнал: когда в былые времена разобрались, как рассылать телеграммы по всей стране, следующей большой проблемой стала отправка их за границу. Тогда придумали протянуть подводный кабель через океан, его вывели на берег именно здесь, в Баллианне. Его назвали первым подводным трансатлантическим кабелем, и это было действительно большое событие. После того как его проложили, люди впервые смогли быстро передавать сообщения между Европой и Америкой. До этого приходилось ждать, пока почту доставят на кораблях, а это занимало почти целую вечность.

Я знаю все это, потому что мне нравится разбираться в папиной работе, даже если иногда бывает скучно. Я больше не разговариваю, но это не значит, что мне не интересно. Папа говорит, что ему нравится, если я рядом, когда он работает, даже если я не разговариваю – или, может быть, именно потому, что я не разговариваю. Я знаю, что он так шутит, ведь в глубине души сейчас больше всего на свете он хочет одного – чтобы я снова заговорил. Но я не могу, потому что тогда мне пришлось бы рассказать о том, что произошло в тот день, когда умерла мама. Я не хочу об этом говорить. Так что я вообще ничего не говорю.

ПАТ

– Я не понимаю ни слова из того, что здесь говорят, а ты?

Шон качает головой. Мы наверху, в нашей спальне, и он лежит на своей кровати. Папа сидит за компьютером на первом этаже.

– Думаю, для тебя это не имеет значения, раз уж ты не собираешься ни с кем разговаривать, но мне бы хотелось иметь приятелей.

Шон пожимает плечами. Он опять читает книгу. Как всегда. Это скучно. Но папа говорит, что это может помочь ему снова начать разговаривать.

У нас были сеансы у психотерапевта, так что я все понимаю о смерти и прочем. Мне тоже было тяжело потерять маму, но я больше переживаю за Шона. Если он в ближайшее время не возьмется за себя, подумают, что он чокнутый, да еще и немой. Он знает, как все испортить, этот Шон. Всегда ухитрялся, это его вечная проблема. А когда меня рядом нет… Ну, могу себе представить весь этот бардак.

Шон родился первым, и когда я вылез вслед за ним, то был черновато-синюшный. Не из-за какой-то странной болезни или типа того, а потому, что Шон использовал меня как ступеньку, чтобы вылезти самому. То есть он цеплял меня еще до того, как мы родились. Но потом я это скомпенсировал – я всегда могу победить его в драке, хотя мы уже почти не деремся с тех пор, как выросли. Раньше Шон говорил больше, но меня слушал. Он знает, что я практически всегда прав. Поэтому всякий раз, когда мы хотели, чтобы мама и папа что-то сделали, я объяснял Шону, что и как сказать, а затем просил его типа выступить. Это почти всегда срабатывало. Так и сейчас продолжалось бы, но теперь Шон не может говорить, и папа остался совсем один. Мы с Шоном – хорошая команда. Мы думаем как один человек. Я подозреваю, что у всех однояйцевых близнецов так – с этим рождаются. Ну, по крайней мере, мы с Шоном есть друг у друга. А у папы сейчас никого нет. Мы с Шоном стараемся как можем, но этого недостаточно, чтобы все исправить.

Врачи и психологи думают, что все знают, но это не так. Они не знают, каково это – потерять кого-то и не понимать почему. Так было с мамой. Ей не нужно было ничего говорить… Мы просто чувствовали, как она уходит все дальше и дальше.

Так что дело было не в ссорах, аварии или в чем-то еще, как думает Шон. Но он этого не понимает. Он не готов. Я даже не уверен, что папа готов, поэтому ничего не говорю. Шон винит себя. Вот в чем проблема. Только он не виноват.

Аромат

выпечки наполняет комнату. Ставя противень с булочками на окно остывать, Джерри снова восхищается красотой вида. За окном солнце неуклонно поднимается, заливая сверкающим золотым светом поверхность воды. И хотя сейчас только десять, уже ясно, что день, похоже, опять будет жаркий.

Сидя за столом в маленьком коттедже у озера, Джерри еще раз перечитывает письмо. Ее брат наконец возвращается домой. Прошло три года с тех пор, как она видела его в последний раз, тогда она накопила денег на билет и слетала в отдаленную деревушку в Кении, где обосновался Барри. Она была потрясена простотой его жизни там, так же как и бедностью людей, которым он служил, но там же она увидела щедрость его паствы и неизбывную любовь, которую они к нему испытывали. Сам Барри, пусть похудевший и уставший, никогда не выглядел счастливее. Она пробыла там полтора месяца и к концу визита уже сама почти не хотела уезжать.

Барри всегда хотел стать миссионером, но в начале карьеры его начальство не считало это необходимым. Братья заметили его склонности еще в детстве и неустанно направляли к священству. Когда он стал молодым служителем в Риме, в Ватикане его заметили: тонкий ум, природное обаяние и способности к языкам почти гарантировали стремительный взлет по служебной лестнице. Джерри всегда была смешна эта идея. Она не могла представить своего брата епископом, не говоря уже о кардинале, каким бы набожным Барри ни был, и в результате оказалась права. Абсолютная и непоколебимая честность Барри, естественно, победила, чего не учли римские ребята. Произошел некий инцидент, связанный с его начальником, и Барри не просто высказался, но отказался замолчать и следовать официальной линии – он никогда не обсуждал подробности даже с Джерри, – после чего немедленно подал прошение о переводе, которое удовлетворили неприлично быстро, и наконец стал миссионером, как и хотел с самого начала.

Итак, теперь он возвращается домой. Джерри интересно почему. В письме он упомянул плохое здоровье, плюс его начальство настаивает на творческом отпуске и полноценном отдыхе где-нибудь, где о нем будут заботиться и где в достатке чистый воздух, вода и приличная еда. Ну конечно, это она обеспечит. Однако, зная Барри и его любовь к своей пастве в Туркане, она понимает, что он бы не согласился вернуться домой так просто. Джерри подозревает, что за этим стоит что-то еще, что ей только предстоит узнать.

Барри пишет, что хотел бы остановиться у нее, если не помешает, и что с нетерпением ждет встречи и, конечно, возвращения домой, в Баллианну. Он давно не был дома – более сорока лет. Он спрашивает, пролетели ли эти десятилетия для нее так же быстро, как для него. Ответ на этот вопрос – да, но для Джерри прошлое осязаемо, как настоящее, а иногда даже ярче. Она помнит многое так, будто оно было вчера, и задается вопросом, а так ли это для Барри. Барри не всегда был священником. Были и романтика, и любовь – сильная любовь. Джерри знает, что оба сердца были разбиты. Дело даже не в том, что призвание к священству было сильнее, чем чувства к той девушке. Джерри знала, как Барри боролся, но одно его качество перевесило при принятии окончательного решения. Не очевидные качества – блестящий ум, способности к языкам, приятная манера общения с людьми, искренняя преданность вере, – но то, о котором он никогда не говорил, то, которым он так боялся злоупотребить… Собственно, оно все и определило. Она подозревает, что, кроме самого Барри, об этом знает только она.

Она аккуратно складывает письмо и убирает его в задний карман комбинезона. Некоторое время она сидит, глядя на озеро, склонив голову, словно прислушиваясь. Затем кивает сама себе, берет телефон и жмет цифру быстрого набора.

– Я только что испекла свежие булочки, – говорит она в трубку. – Хочешь чашечку чая?

– До смерти, – следует быстрый ответ. – Увидимся в десять.

Предложение пришлось как нельзя кстати. После визита к бухгалтеру Конор истрепал Бреде все нервы, и сегодня она чувствовала себя особенно подавленной. В деревне знают, что Джерри умеет читать мысли. Эта женщина – ясновидящая, все так говорят. Конечно, с годами это породило массу сплетен и слухов. Бреда слышала всякие… россказни, которыми матери делились с дочерями, которые уже сами теперь стали бабушками. Большинство слухов просто смехотворны. Одни утверждали, что Джерри жила в монастыре – или это была коммуна? Другие говорили, что в прошлой жизни она была монахиней – сестрой Иеремией. Некоторые говорили, что ее настоящее имя Джеральдин, но в точности никто ничего не знал.