Чтение онлайн

Блондинка поднялась с диванчика и в упор, вызывающе посмотрела на Волка.

— Идёт… Веселиться, так веселиться.

Она стояла, подняв стакан, светловолосая, похожая на пасхальную открытку.

— Только, чур, не мешать. Читаю Пушкина.

Она помолчала и твёрдым, мужским голосом начала:

Роняет лес багряный свой убор, Сребрит мороз увянувшее поле — Проглянет день, как будто поневоле, И скроется за край окружных гор. Пылай, камин, в моей пустынной келье, А

ты, вино, осенней стужи друг, Пролей мне в грудь отрадное похмелье, Минутное забвенье горьких мук…

Остановившись, она быстро выпила вино и налила ещё полстакана, — это было проделано с такой ошеломляющей независимостью, что все загудели и захлопали в ладоши.

— Алина Константиновна…

— Слушайте дальше!

Она взмахнула рукой и зацепила рукавом бутылку с вином. Все вскрикнули, но Волк ловко подхватил бутылку на лету.

— А вы говорите — вылетался?.. Рефлекс на месте! — И Волк самодовольно подмигнул Андрею.

Эх, вы, сани. А кони, кони. Видно, чёрт их на землю принёс. В залихватском степном разгоне Колокольчик хохочет до слез. Эх, бывало, заломишь шапку, Да заложишь в оглобли коня, Да приляжешь на сена охапку, — Вспоминай лишь, как звали меня.

Запустив в волосы пятерню, Волк невесело опустил голову.

— Волчонок, миленький, что с вами?.. Бросьте…

У Андрея кружилась голова. Он сидел рядом с гитаристкой и брезгливо рассматривал её сбоку: из-под темных низких бровей её глазки сверкали, точно кусочки антрацита. «Выглядывает, как из танка», — подумалось ему.

Вспомнилась Маруся, и ему стало стыдно.

Голубчик вовсю врал толстухе о каком-то своём необычайном полете, он разговаривал слишком громко; блондинка перестала читать стихи и отошла от стола. Волк сердито кашлянул, но Голубчик не унимался.

— Понимаешь, высота уже триста метров. Начальство диву дается: какой это отважный авиатор откаблучивает над самыми крышами?..

Толстушка застыла с приготовленными для всплеска ладонями.

— А я гну мертвые петли. Одну, другую, третью, четвертую, над самой землёй. Уже сто метров осталось. Разгоняю машину — и даю пятую…

Волк поднялся.

— Слушай, если ты загнешь ещё хоть одну петлю, сейчас же по уху получишь!

Голубчик сразу увял.

Волк попытался обнять блондинку.

— Мне нравится ваш резко-континентальный характер.

Она отодвинула его руку.

— Оставьте…

Молчавший техник подсел к толстушке.

— Товарищи, есть предложение перейти в сад!

Все задвигали стульями.

Поднимаясь из-за стола, Волк неосторожно наступил на платье блондинки и разорвал его до самого пояса. Девушки стихли в ужасе.

— Авария, стабилизатор отломился, — определил сочувственно Аксюткин.

Блондинка с печальным недоумением, не моргая, смотрела на платье, и слёзы, горячие, обидчивые, вдруг брызнули, как у ребенка.

Волк упал на колени.

— Лина, Алина Константиновна…

— У-у-у…

— Линочка!

— Нет, нет, я больше никогда не останусь здесь.

Андрей попытался вступиться:

— Он же нечаянно…

— Нет, нет, всё кончено!

— Лина… Андрей, Аксюткин, не пускайте, уговорите её…

Уткнувшись

в подушку и вздрагивая, блондинка захлебывалась слезами.

— Я вас люблю, Лина. Я готов отплатить чем угодно. Ну!..

Блондинка сразу умолкла и отвернулась, словно что-то обдумывая.

— Любите? — вытирая ладонью глаза, недоверчиво спросила она.

— Лина… Хотите, застрелюсь?

— Нет.

— Приказывайте!

— Завтра утром вы провожаете меня на самолёте.

— Но…

— Никаких «но». Я так хочу! Иначе мы незнакомы.

— Ладно! — Волк хлопнул ладонью об пол, и все сразу зашумели и пошли в сад.

Андрей сидел с молчавшей гитаристкой на скамейке и слушал долетавшие из кустов стихи:

Милая, мне скоро стукнет тридцать, И земля милей мне с каждым днем. Оттого и сердцу стало сниться, Что горю я розовым огнем. Коль гореть, так уж гореть сгорая, И недаром в липовую цветь Вынул я кольцо у попугая — Знак того, что вместе нам сгореть…

— Сгореть вместе с самолётом… ради вас, — тёплым, виноватым голосом отвечал Волк.

Уже под утро Волк попросил Андрея проводить артистку на вокзал, Аксюткину он приказал идти на аэродром и готовить машину к полету.

Волк чувствовал перед Андреем некоторую неловкость. Голос у него набух и осел.

— Андрей, ты не придавай значения вчерашнему. Эта баба мне нравится. По горло. Но, как видишь, дело не клеится. Или я не нравлюсь ей, или… Не пойму. Разобьюсь, но поженимся. Я пойду, надо задание к полетам проработать, а ты проводи её на вокзал. Да смотри там, поухаживай как следует… В отряде скажешь, что отпустил тебя по служебным делам. А о том, что собираюсь лететь, никому ни слова, понял?

— Разумеется…

— Поезд когда?

— В семь.

— Нормально. Итак, замётано! Надеюсь на тебя, как на гору.

Под утро шёл дождь, прибитая, отсыревшая пыль лежала на дороге. Андрей, держа под руку девушку, тащил в левой руке её чемодан. Он не чувствовал усталости. Над телеграфной проволокой, над вершинами деревьев по светло-серому блюду неба, как растаявшее мороженое, струилось облачко.

— Циррус-кумулюс, — сказал Андрей, — перисто-кучевые. Сегодня будет хороший лётный день…

— Откуда это вам известно? — спросила она, взглянув на часы и прибавляя шагу.

— А мы изучаем метеорологию. Вот ночью были кумуле-нимбус, то есть кучево-дождевые.

— Значит, вы предсказатель?.. Предскажите мне на дорогу что-нибудь…

— Замужество.

— Это в пути-то? Ха-ха, какой вы ещё наивный… Отчего у вас такие загнутые ресницы?

— Подмаргиваю часто.

— Ой ли!.. Рисуетесь…

Вот и вокзал… Тяжёлые двери безостановочно пропускали спешащих пассажиров.

— До поезда ещё сорок минут. Пройдемте в буфет.

За чаем она сказала Андрею, что никогда больше не вернется в этот город. Андрей пожалел Волка.

— Почему же вы ему не сказали об этом?

— А зачем? Пусть ждёт. В ожидании есть много прелести, вот подрастете и узнаете. А ему, пожалуйста, не рассказывайте об этом…

— Напрасно. Волк хороший человек. Товарищ. Каждый из нас голову за него положит.

— Нет. Я остаюсь в Москве. Там театр. А что меня ожидает в замужестве: скука авиагородка, белые булочки, теннис? Спасибо, пусть сам…