Чтение онлайн

— Теперь мы тут лишние: она лучше нас знает, что делать.

Он ушел вместе с Дерябиным. Пастух постоял в раздумье в сенях и тоже вышел. Надо сейчас же вернуться в сельсовет, взять у Федосеича пакет, расшить и дополнить письмо сегодняшним происшествием. По дороге Гасилин завернул к тетке Павлине и послал ее к Анке.

Уже несколько дней пастух не видел Анки. Ему и хочется и боязно идти к ней, страшно смотреть на Анкина и Яшкина ребенка. Когда Анка была в тяжести, ему казалось, что все это как-то несерьезно, кем-то нарочно придумано, что все пройдет и забудется само собой. Вот сегодня Анка ходит с большим некрасивым животом, шумно дыша, а завтра

вернется прежняя, легкая, подвижная, захлебывающаяся смехом, и ничего не будет, минет этот бредовый сон. Но тут вспоминается неприятный детский плач, услышанный впервые в сенях, и пастух начинает странно оскаливать зубы, как в то утро, когда услышал о гибели Окулова. И вот теперь стоит перед ним во весь рост голая, неумолимая правда. Прежней Анки нет. Есть зыбка, пеленки, молоко, детский плач, женская озабоченность. Ушло невозвратно беззаботное, девичье, как ушла навсегда та весна, когда Семен впервые увидел Анку. Пастух закрывал глаза и в представлении своем видел Анку так далеко, что ему делалось тошно и тоскливо. Он представлял также летние лунные ночи на песках, присмиревшую и покорную Анку рядом с Яшкой. Яшкины нахальные масленые глаза, его низкий лоб под черными цыганскими волосами… И невыносимая горечь душащим клубком подкатывалась к горлу. Особенно трудно пастуху по ночам. Когда делается уже совсем невмоготу, он выскакивает из своей лачуги на улицу и трет снегом горящее лицо.

Но дни и вечера проходят незаметно. К старым заботам прибавились новые. Пастух съездил в Ключищи, посмотрел, как поставлено дело в артели. Колхоз ключищинский небольшой, около сорока хозяйств. Дело еще не наладилось. В прошлом году люди сложили вместе свои сохи и бороны, поставили на один двор лошадей, свезли на артельное гумно корма. Озимь пахали и сеяли сообща. И это понравилось: отпахались быстрее, намучились меньше, чем в одиночку. Но вот близится весна. Судя по снежной зиме, урожай выпадет хороший. Как дальше вести хозяйство — толком никто не знает. Ни из волости, ни из города точных указаний нет. Гасилин побыл на собрании колхоза, где шли горячие споры. Одни — и таких набралось больше — требовали:

— Яровые тоже засеем вместе и уберем артелью. А делить будем поровну, на едоков, и пусть каждый засыпает в свой сусек.

Малосемейные высказывались за дележку по работникам. А председатель, молодой мужчина, обрастающий окладистой бородой, говорил:

— На еду, одежу и обувку выдадим хлебом на руки. Остальное ссыпем в общий амбар. Надо артельный капитал копить. Машины приобретем, плуги. Глядишь, через два-три года маслобойку поставим, сыроварню.

Парамонов и группа активистов поддерживали председателя. Но какой-то маленький мужичишка, подпоясанный старым кушаком, притопывал лаптями и надрывно кричал:

— Эка, куда загадываете — на два, на три года! Да мы, может, соберем урожай и разбежимся в разные стороны.

Спор кончился ничем. Постановили — выбрать ходоков и послать в Сарынь за советом.

Вернувшись в Усладу, пастух рассказал об этом собрании Конушкину. Тот ничуть не смутился, заявил:

— Шуму и у нас произойдет много. Только — горлопанам хода не дадим. Так и запишем: артель закладывается не на год, а навечно; и работать будем, как в армии, — на один котел.

На следующий день — новое событие. В Совет зашел высокий бритый старик в лисьем малахае, в городском пальто с воротником, а поверх — расстегнутый серый брезентовый плащ с откинутым капюшоном. Под мышкой у старика сверток в чехле, перехлестнутый бечевками; в другой руке — битком набитый кожаный портфель. Следом с грохотом ввалились два парня — оба в одинаковых полупальто, в болотных сапогах, — нагруженные треногами, рейками, чемоданчиками. Имущество сложили у порога. А старик прошел к столу, оглядел всех строгими глазами, огладил сухое бритое лицо и требовательно спросил:

— Кто здесь председатель сельского Совета?

У пастуха даже сердце екнуло, — что-то необычное сейчас произойдет. Дерябин важно поднялся с места, выпрямился:

— Я буду председатель.

Приезжий

покопался в большом бумажнике, подал документ:

— Начальник разведывательной партии по нефти — геолог Тихон Викторович Аверьянов.

— Ждали, — сказал Самсон, с прежней важностью протягивая руку. — Садитесь, отдыхайте. Сейчас вам ночлег приготовим.

— Ночлег за нами на другой подводе следует: палатка, примуса, — говорил Аверьянов, то вскидывая, то опуская седые брови. — Нам люди нужны — проводники, помощники — человек пять. Платить будем. В добром ли здравии пребывает — был у вас такой скороход — Федор Федосеич Прахин?

— Пряхин, — поправил Самсон, — жив. Что ему, старому соколу, делается.

— Очень хорошо. Он мне и нужен. В тысяча девятьсот двенадцатом году он первый нашел здесь выходы нефти. Могу я видеть его?

Дерябин вопросительно глянул на пастуха. Семен плохо слышал разговор о стороже, занятый своей мыслью: «Вот и началось. Нефть, поиски, разработки… Прогремит Услада».

— Федосеича спрашивают, — напомнил Самсон.

— В отлучке по общественным делам, — рассеянно ответил пастух, не спуская глаз с геолога.

— Ужасно жаль! И надолго?

— Дней через пять ждем.

— Мне ждать некогда. Люди сегодня же нужны… Что вы так уставились на меня, молодой человек? Я не с луны. Уже гостил здесь. Ну, раз нет старичка, давайте юношей побойчее.

— Комсомольцев? — спросил пастух.

— Именно, если найдутся.

— Человек пять… — соображал Семен. — Полностью комсомольцами не обеспечим, — признался он. — Ячейка еще не разрослась. Придется беспартийными дополнить. Кого бы?.. Ванюшке сейчас нельзя отлучаться, в кооперации занят…

— Э! — бодро воскликнул Дерябин. — Пошлем-ка за моим делегатом, он живо сварганит.

— Что за делегат? — не понял Аверьянов.

— Молодчика своего я так прозвал. Федосеич, сходи-ка… — по привычке начал было Самсон, но тут же осекся, дернул себя за бороду. Подтолкнул стоявшего рядом дежурного исполнителя: — Евгеша, духом!..

Через десять минут запыхавшийся и румяный от бега Сергунька предстал перед строгими очами Аверьянова.

— Фу, фу! — изумился Дерябин, оглядывая сына. — Не узнал даже. Откуда такое? И сапоги новые, и пиджак…

Сергунька нахмурился, сердито сказал:

— Другой день так хожу. Только ты и не замечаешь. С хозяина взыскал, с Каплина. Давно обязан был и все не давал. А теперь ячейка судом его припугнула.

— Так, так, — довольно ухмыльнулся Дерябин. — Вон какие важнейшие дела: отец из Хряща стал Самсоном Федулычем, а сын во все новое оделся… Есть к тебе, делегат, серьезная докука…

— Подождите, — остановил Аверьянов, — это уж моя докука, я сам юноше все растолкую…

Шевеля бровями, он еще раз со всех сторон критически осмотрел Сергуньку, гмыкнул и заключил:

— Годится.

И принялся подробно объяснять, в чем будут заключаться обязанности проводников и сколько человек надо подобрать. Сергунька слушал, вспыхивал румянцем и повторял: «Есть. Понятно». Напоследок спросил:

— А когда отправляться?

— Сегодня же.

— Ясно. Значит, возьмем Пашку Злотова, Алешку, ну… Груню Пилясову можно…

— Девицу? — переспросил Аверьянов.

— Она ж, знаете!.. — вскричал Сергунька и больше ничего не смог добавить.

— Возьмем и девицу, — согласился Аверьянов. — На сборы, скажем… два часа.

— Два часа! — выкрикнул Сергунька и повернулся.

— Стой! — вспомнил Дерябин. — Стой и объясни: а как же быть с Каплиным? Ведь ты же у него все-таки в батраках.

— Сейчас пойду и объявлю расчет, — ответил Сергунька.

— Ого, делегат! Это мне даже нравится. Хватит ему на твоей молодой шее ездить. Пусть этой весной на своих «трех святителях» пашет.

— Вы бы перестали при гостях загадками изъясняться, — заметил Аверьянов. — Неуважительно.

— Это, — рассмеялся Дерябин, — тоже прозвище сыновей, только уж не моих, а злыдня Каплина. Вы не обижайтесь, товарищ геолог, на всякие наши слова. У нас тут полная революция происходит.