Кузница №1
Шрифт:
Долго думал я над словами Белого и вспомнил, как он в бытность нашу в Московском Пролеткульте, разбирал стихотворение Казина «Каменщик». Вот оно слово в слово:
Бреду я домой, на Пресню, Сочится усталость в плечах, А фартук красную песню Потемкам поет о кирпичах. Поет он, как выше, выше Я с ношей красной лез, Казалось до самой крыши, До синей крыши небес. Глаза каруселью кружило, Туманился ветра клич, Утро тоже взносило, Взносило красный кирпич. БредуКак большой мастер, хорошо знающий свое дело, Белый разобрал это стихотворение и со стороны ритма, и со стороны музыкальной его инструментовки, нашел его первоклассным, и в заключение сказал, что общий смысл стихотворения, заключающийся скрытым образом в ритме и звуках, значит: Утро трудовой культуры.
Теперь, может быть, еще и преждевременно, но мне хочется крикнуть:
— Кризис слова миновал, слово ожило, наступило утро трудовой культуры. Оно тащит красный Казинский кирпич на небо.
Я вчитался, вдумался в произведения Казина, Герасимова, Александровского, Гастева, Родова, Праскунина и др. Они иногда ни слова и не говорят о работе, о труде, но в самом ритме их стиха веет сильная, здоровая трудовая стихия, то новое, о чем, мне кажется, знает, но что еще не решается назвать Андрей Белый.
Да, я теперь уверен, что приток свежих, неиспорченных рабочих сил вольет новое содержание в поэзию, а будет новое содержание, появятся и новые формы. Сейчас это еще только нащупывается, но времени впереди много, а сил еще больше — весь трудовой народ.
МОТИВЫ ТВОРЧЕСТВА МИХАИЛА ГЕРАСИМОВА
В своей книге «Завод Весенний» Михаил Герасимов выступает как поэт, который сумел соединить в своих произведениях все богатство техники отмирающей буржуазной культуры и пролетарское чувство коллективного труда. Не как робкий ученик, повторяющий слова своих учителей, не как новичок, озирающийся со страхом в мало знакомом ему мире искусства, а как сознающий свою силу властелин выступает Герасимов.
Мы все возьмем, мы все познаем, Пронижем глубину до дна. … Нет меры гордому дерзанью: — Мы — Вагнер, Винчи, Тициан. … Мы клали камни Парфенона И исполинских пирамид, Всех сфинксов, храмов, Пантеонов Звенящий высекли гранит.Уверенный в грядущей победе того коллектива, от имени которого он произносит это стальное «мы», сознающий, что все прекрасное и творческое в прошлых культурах есть также плод усилий того же коллектива, — Герасимов весь, целиком увлечен заводом, символом пролетарского труда, солидарности и борьбы. То гневнокарающий, то ужасающий своей грандиозностью, то нежно поющий одним рабочим понятные песни, то весенний и солнечный, но всегда родной и близкий, свой, рабочий, — завод Герасимова становится центром мира, средоточием творческой воли грядущего, свободного человечества.
В звуках завода Герасимов слышит «не вой, а птичьи голоса», для него в заводе «воздух пеньем напоен». Шумы и звоны завода Герасимов претворяет в живые образы, разнообразие ритмов он умеет собрать в единую величественную симфонию. «Сколько звона, сколько пений» подслушал Герасимов на заводе. Для него -
Звоны бронзы, медных сосен, Клекот меди и железа, Смелый свист в ветвях стропил, Крик в листах стального леса — «Песни жизни, песни сил».Не только многозвучен, но и многокрасочен завод Герасимова:
Завод гранитный и железный Жемчужной радугой расцвел.От раскаленно-белого до черного цвета сажи, всю гамму цветов весеннего дня вобрал в себя и излучает завод.
Звуки у Герасимова спорят с красками, и краски отзываются на каждый звук пролетарского труда: Белый пламень — спелый лен, — Снежный пар клубится пеной, … Гори, как стог горящий сена Светом горным озарен. Гроздья розовых кораллов Лепит застывая шлак, В чернокаменных кристаллах Огоньков дрожащий мак … Пепел серебристой пылью Всколосился и потух, Горн отряхивает с крыльев Искор златоалый пух. — и т. д. и т. д.Герасимов не только верно подмечает краски завода, но и любит играть световыми эффектами. Он сопоставляет «трубу с корою сажи черной» и просинь — «Блуз замасленных эмаль», а также сопровождает действие, звук живописующей его краской:
Вскипали огненные горны, Как чаши красного вина.Откуда же берется у Герасимова живое чувство завода, совмещающего в себе все звуки и краски природы, завода, в котором «веет от горна вервеной». Ответ один: от деревни, от природы, теперь оставленной, брошенной, почти забытой, но когда-то заполнявшей все существо будущего пролетария. Как далекий сон вспоминает пролетарий природу, от которой «на зов торжественных гудков пришел он веснами обвитый».
Я раздружился с ветром воли, Забыл безудержный размах И ширину родных раздолий И землю мягкую в цветах. Я променял на камень жесткий Шелка баюкающих трав, Я полюбил цветные блестки И шумы уличных забав. Захвачен в быстрые потоки, Я стал душе своей чужей, И стали мне — как сон далекий — Былые дни среди полей.Но этот «сон далекий» воскресает и становится живой действительностью в шумящем и искрящемся заводе, в котором «сквозь дымный переплет окна» волнует весна и голубые пространства, поле и река. Пролетарий и на заводе тоскует попрежнему по природе, — и «тянется душа весенняя к просторам солнечным».
От этого устремления к прошлому, не преодоленного еще чувством завода, Герасимов часто остается романтиком, и тогда он чувствует себя скованным:
Меня веригою железной Сковал Обуховский завод, А белой ночи свод беззвездной В таинственную даль зовет. … И к пристаням иных скитаний Душа бросает якоря.Иногда, правда редко, мы встречаем у Герасимова и туманно-мистический мотив:
Таинственное дуновенье По лепесткам души моей, Из пепла сонного забвенья Взошло, как солнце вдохновенья, Над сумраком родных полей.Это же чувство романтизма заставляет Герасимова стремиться куда-то прочь от земли вверх, в какие-то неведомые дали, к небу, к звездам… В поэме, отмечающей, повидимому, у Герасимова переходный период от деревни к заводу, от созерцательности к действованию, от индивидуализма к коллективу, это стремление куда-то ввысь особенно резко выражено:
Душа вскрылит в немом моленьи Под тихий пламень звездных слез. … А сердце перелетной птицей В лазурь полярную стремится. … Я птицей к солнцу устремлен … Она (душа) как ласточка взлетает В иной восторженный полет и т. д.