Культурный слой
Шрифт:
Вдобавок моховидка – это наше стратегическое все. Она растет только на нашей территории. Ни в Треугольнике, ни у «бородатых», ни у всех остальных эта плесень произрастать не желает ни в какую. Научная загадка. Лет через двести ее, может, разгадают, а сейчас мы с этой загадки стрижем солидные купоны. Юшники (заванивающие, по выражению Харитона) с ума сходят на своих биржевых торгах, соревнуются в установлении рекордов цен на нашу плесень. Видно, и вправду у них там крепкий дух стоит.
И вот я, гордый белый человек, снизойдя к нуждам гордых людей Цивилизации, задумал организовать собственную плантацию. Для начала небольшую. На единственном участке земли, который я мог считать своим. На крыше моего дома. Когда пойдут доходы, развернусь пошире. Нужно было только натаскать туда старой, сопревшей культуромассы и, главное, добыть кусок свежей плесени на развод.
Проблема заключалась
Гордый белый человек понадеялся, что к его малым потребностям будет явлено милосердие. Или, что в данном случае одно и то же, – презрение. Мне ведь был нужен только один маленький кусочек со спорами.
Я не учел фактор общечеловеческой нелюбви к конкурентам. Ну начисто вывалилось из головы. Благородство замысла выращивания стратегического сырья затмило мозги.
Били меня трое. Так отмесили, что лежал там и думал тоскливо: а нахрена оно мне? И не проще ли будет откинуться на месте, чем ползти домой несколько километров? Потом какая-то сила подняла меня, и я пошел. Наверное, так ходили первые собакочеловеки, еще плохо державшиеся на задних лапах. Если старик Дарвин чего не напутал.
До дому я добрался ввечеру. Примерно в то же время Харитон почуял неладное и скоро заявился в гости. Я пожалел свои губы, не стал расписывать ему достоинства его идеи. Мой друг, проникшись виною, остался и выхаживал меня три дня, несмотря на нервные позывные супруги. Отпаивал единственным лекарством, какое признавал, – чистым самогоном. Как ни странно, в этот раз крысы на столе не танцевали…
Покупать там я ничего не собирался. Но и пройти мимо не мог. Есть во мне какая-то мазохистская жилка, чего там скрывать. Имею же я право просто поглазеть на то, как живут люди, которые отправили меня на панель. В смысле на биржу труда.
Отправили-то отправили, да я туда не пошел. Я работаю только на себя.
В нашем районе «Авалон» оборудовал свою точку через месяц после моего краха. Размером точка была побольше моей лавки раза в три. Книжки стояли на полках – бери и смотри. Я ходил и смотрел. Смотрел и ходил. Не знаю, что хотел высмотреть, но наконец я увидел это. Мои книжки. Вне всяких сомнений мои. Переплетенные, подклеенные, почищенные. В отличие от всего остального. Как старый маразматик, я дрожащей рукой потянулся к ним, взял одну, прижал к груди. Честное слово, чуть не заплакал. Помешала криволицая физиономия Ухогорлоноса, вдруг зачем-то вставшая перед глазами. Она собрала свои лицевые причиндалы в кучку, и я вспомнил, что общество становится все более свободомыслящим и гуманным. И чтобы культурный слой не замедлял своего роста, нужно уважать религиозные воззрения каннибалов. Они сожрали меня, переварили. Даже не знаю, что я испытывал к ним. Ненависть, желание мести – это все ерунда. Они ведь действуют совершенно искренне. Как дети. Честно убеждены в праве каждого поступать в соответствии со своим внутренним миром и верой. Я давно подозревал, что наше общество состоит в основном из умственно-отсталых детей.
Я поставил книжку на полку и ушел. В авоське брякали пустые бутылки. Охранник на выходе окатил меня взглядом, в котором умещалось ведро помоев.
Адрес Акакича мне записал Харитон. У него с коллекционером какие-то деловые отношения на почве любви к искусству, ну а мне надо было просто выживать. Бизнес не вязался, ту ерунду, которую я добывал на социалке, оптовики-посредники покупали по смешным ценам. А если ее не пускать в оборот, то нужно платить за нее самому. Отделения счетной палаты для этого в каждом районе натыканы. (Говорят, при коммунистах хотели все сделать бесплатно.) Но денег у меня едва хватало на то, чтобы рассчитываться за жилплощадь. Да еще из-за голодухи грозил накрыться единственный стабильный источник дохода. Потому как гуано на пустом месте не образуется, и заготконтору со свертком в руке я посещал все реже.
Повздыхав о делах своих скорбных и прослышав об Акакиче, я начал собирать пивные стеклянные бутылки. Их в слое было много, почти никто на них не зарился, кроме бандитов. Пластиковые в хозяйстве удобнее. Когда набралось тридцать штук, я сложил их в авоську и с утра двинул на окраину. Харитон сказал, что сумасбродный коллекционер платит маркированную крышку за три бутылки с этикеткой. А если стеклотара из-под пива редкого сорта, то целых две – за одну бутылку. Я надеялся разжиться как минимум на десять маркированных крышек.
Окраины территории – это почти легендарные места. Селится там
исключительно культурная оппозиция, а культурный слой лежит островками в зеленом (зимой – белом) припае дикой земли. Обитатели окраин мобильны, подолгу на одном месте не живут. Да и попробуйте, поживите там оседло – если за одну ночь культуровозы могут засыпать ваш дом по самую дымовую трубу. Из-за этого же местные ведут нескончаемую партизанскую войну с управленцами добывающих зон, всячески им вредят. На то они и культурная оппозиция. Харитон уважительно называл их культурными саботажниками и водил с ними дружбу. Хотя у самого не хватило бы духу переселиться на окраину. Разве что супруга вдруг захиппует, но это маловероятно.Когда я пришел туда, с непривычки почувствовал себя не в своей тарелке. Вот так сразу, без подготовки оказаться в окружении разных там философов, писателей, гигантов мысли, эстетов гребаных. Это не для слабонервных, доложу я вам. А как вспомнишь, что все они поголовно практикуют особую духовность – так и вовсе на ноги слабеешь. Я однажды спросил одного умника, что такое эта особая духовность. Он закатил глаза и изрек нечто туманное насчет эзотерического учения об Особом пути. Больше я его ни о чем не спрашивал. А Харитон говорит, что это национальная религиозно-философская система, и ржет при этом, морда интеллигентская.
Тот сарай, где Акакич со своей коллекцией обитал, я отыскал быстро, он приметный был. Сарай, надо сказать, поболее даже «авалоновских» хором. Хороший дом, прочные, толстые стены. Из чего он сделан, я так и не разобрался. Не иначе эклектика, был такой архитектурный стиль в недалекое время. Намешивали разных стройматериалов, одна стена из ДСП, другая из кусков фанеры, третья из ржавого кузова от грузовика. Или сразу – в одной стене три разных слоя. Пугало пугалом, на нетрадиционный вкус, но стоило бешеных денег. А Акакич в этом смысле вообще псих оказался. Когда я глянул на его крышу, у меня челюсть отвалилась. Там был купол из зонтиков, честное слово! Десятка два-три цветастых зонтов, довольно плотно, внахлест, пригнанных друг к дружке. При виде этой крыши я сразу понял: Акакич – фрондер с прибабахом.
Коллекционер встретил меня в семейных трусах. На носу у него сидели очки с одним разбитым стеклом, а вокруг ног терлась рыжая полосатая кошка. Надо же, сто лет их не видел. Думал, всех крысы сожрали.
У меня создалось впечатление, что мою авоську Акакич узрел первой, меня самого – уже потом. Без лишних звуков мы оба – я и авоська – были водворены в дом. Первое, что пришло в голову, – этот дом может претендовать на звание бутылочной шкатулки. Пивной стеклотарой тут были уставлены до потолка все стены, простенки и перегородки. Вторым движением мысли было: уж не на склад ли боеприпасов я попал и не состоит ли Акакич в какой-нибудь экстремистской группировке? Помнится, юшники лишили территорию «бородатых» независимости, когда нашли у них нечто похожее.
Коллекционер доставал мои бутылки по одной, рассматривал сначала через стекло очков, потом другим глазом, без стекла. Я переживал за судьбу каждой. Редких среди них не оказалось, зато забракованы были всего две, из-за трещины и разбитого горлышка. Получив на руки девять крышек с рисунками на аверсе и одну простую, без рисунка, я не удержался: «Вам никто не говорил, что ваша коллекция может представлять опасность в международном плане?» – «Что вы имеете в виду, молодой человек?» – «Я имею в виду вот что. После одиннадцатого октября международное сообщество твердо усвоило, что такое бутылки с зажигательной смесью в руках террористов. Они там, в Цивилизации, пугают себя угрозой общечеловеческим ценностям. Хотя лично я не совсем понимаю: если ценности общечеловеческие, то кто им угрожает? Условно-гуманоидные виды? Но это так, к слову. Я хотел сказать, что если про вашу коллекцию узнает или, не дай бог, увидит кто-нибудь оттуда, я не поручусь, что они не сочтут это угрозой для себя. В лучшем случае – проявлением антидемократических настроений, разных там тоталитарных инстинктов». Акакич очень натурально спал с лица и выкатил глаза. Сразу видно: до меня человеку про такие ужасы никто не говорил. Он пожал мне руку, произнес с чувством: «Благодарю за предупреждение» и сунул в ладонь еще пять маркированных крышек. Пару секунд я прикидывал, не является ли это унизительным. Пришел к выводу, что Акакич просто заплатил – либо за информацию, либо за молчание. Мы расстались удовлетворенные друг другом. На пороге я спросил: «Скажите, а вы не боитесь, что вас засыпят культуровозы?» – «Если бы не боялся, я бы здесь не жил». После этого я уже не сомневался: Акакич точно имеет отношение к радикальным организациям. И под зонтами у него что-то заныкано. А пивная специфика коллекции – для отвода глаз.