Чтение онлайн

Вокульский слушал истории о преследовании евреев, посматривая на лотерейную таблицу, висевшую на стене, и барабаня пальцами по конторке. Но думал он о другом, все не решаясь приступить к делу.

– Так вы все время занимаетесь шарадами, пан Шлангбаум?
– спросил он.

– Я-то что...
– ответил старый еврей.
– Вот у меня есть внучек от Генрика, ему всего девять лет, и вы бы только послушали, какое он мне написал письмо на той неделе. "Дедушка, - это он пишет, маленький Михась, мне надо такую шараду:

Первое - буква, второе - с ногтями.

А целое - суконная вещь с помочами.

Дедушка, а когда вы разгадаете, - это он пишет, Михась, -

так пришлите мне, дедушка, шесть рублей на эту суконную вещь". Я, пан Вокульский, прочитал и заплакал. Потому что первое - это "б", а "с ногтями" - это руки, а целое - брюки. Я расплакался, пан Вокульский, что такой умный ребенок из-за упрямства Генрика ходит без брюк. Но я ему ответил: "Мой миленький внучек! Мне очень приятно, что ты научился от дедушки составлять шарады. Но чтобы ты еще научился быть бережливым, так я посылаю тебе на эту суконную вещь только четыре рубля. А если ты будешь хорошо учиться, так я тебе после каникул куплю вот что:

Первое - рот по-немецки, второе - не наше означает.

А целое - покупают ребенку, когда он в гимназию поступает.

Это мунд-ир;* вы сразу догадались, правда, пан Вокульский?

_______________

* Mund - рот, ihr - ваш (нем.).

– Так, значит, вся ваша семья увлекается шарадами?
– спросил Вокульский.

– Не только моя, - отвечал Шлангбаум.
– У нас, то есть у евреев, когда собирается молодежь, так они не занимаются, как у вас, танцами, комплиментами, нарядами, пустяками, а они делают вычисления или смотрят ученые книжки, экзаменуют друг друга или решают шарады, ребусы, шахматные задачи. У нас ум всегда занят, и поэтому у евреев головы умные, поэтому, не в обиду вам будь сказано, они весь мир завоюют. Вы все делаете сгоряча, запальчиво, а мы берем умом и терпением.

Последняя фраза поразила Вокульского. Ведь он добивался панны Изабеллы именно умом и терпением... Сердце его наполнилось бодростью, он перестал колебаться и вдруг сказал:

– У меня к вам просьба, пан Шлангбаум...

– Ваши просьбы для меня - все равно что приказ, пан Вокульский.

– Я хочу купить дом Ленцкого...

– Ну, я знаю этот дом. Он пойдет за шестьдесят тысяч, может быть немного дороже.

– Я хочу, чтобы он пошел за девяносто тысяч, и мне нужен человек, который бы поднял цену до этой суммы.

Еврей широко раскрыл глаза.

– Как? Вы хотите заплатить на тридцать тысяч дороже?
– спросил он.

– Да.

– Извиняюсь, но я не понимаю. Если бы это ваш дом продавали, а Ленцкий хотел бы его купить, - ну, тогда вам было бы выгодно набить цену. Но если вы покупаете, вам выгодно снизить цену...

– Мне выгодно заплатить дороже.

Старик покачал головой и, помолчав, снова заговорил:

– Если бы я вас не знал, я бы подумал, что вы делаете невыгодную сделку; но ведь я вас знаю, так я себе думаю, что вы делаете... странную сделку. Мало того что вы вкладываете наличные деньги в стены и теряете на этом процентов десять годовых, так вы еще собираетесь переплатить тридцать тысяч рублей... Пан Вокульский, - прибавил он, беря его за руку, - не делайте такую глупость. Ну, я вас прошу... Я, старик Шлангбаум, прошу вас...

– Поверьте мне, я на этом выгадаю...

Еврей вдруг поднял палец ко лбу. Блеснули глаза и белые, как жемчуг, зубы.

– Ха-ха!
– рассмеялся он.
– Ну, видно, я уж совсем постарел, если сразу не догадался. Вы дадите пану Ленцкому тридцать тысяч, а он вам поможет заработать сто тысяч... Гит!* Я вам найду такого конкурента, который за пятнадцать рубликов набьет цену. Очень приличный

господин, католик, только не советую давать ему вперед. Я вам найду еще такую солидную даму, что за десятку тоже будет надбавлять цену. Могу дать еще парочку евреев, по пять рубликов за каждого... Будут такие торги, что вы заплатите за этот дом хоть полтораста тысяч, и никто не догадается, как состряпано дело.

______________

* Хорошо (еврейск.).

Вокульскому было немножко не по себе.

– Во всяком случае, все останется между нами, - сказал он.

– Пан Вокульский, - торжественно ответил старик, - я думаю, что вам не надо было этого говорить. Ваш секрет - мой секрет. Вы заступились за моего Генричка, и вы не преследуете евреев...

Они попрощались, и Вокульский пошел домой. Его уже ждал Марушевич, и они отправились в манеж - посмотреть купленную лошадь.

Здание манежа состояло из двух строений, соединенных вместе и образующих как бы эполет; в круглом здании помещался манеж, а в прямоугольном - конюшня.

Вокульский приехал как раз во время урока верховой езды. Четыре господина и одна дама гарцевали друг за другом вдоль стен манежа; посредине стоял директор, мужчина с военной выправкой, в синей куртке, белых обтянутых рейтузах и высоких сапогах со шпорами. Это был пан Миллер; он командовал наездниками с помощью длинного бича, которым время от времени подхлестывал заупрямившуюся лошадь, отчего наездники вздрагивали и морщились. Вокульский мимоходом заметил, что мужчина, который держался в седле без стремян, закинув за спину правую руку, был, судя по виду, отчаянный шалопай; один всеми силами старался удержаться на лошади где-то между гривой и крупом, а другой выглядел так, будто собирался вот-вот спрыгнуть с коня и до конца жизни уже не браться за кавалерийские упражнения. Только дама в амазонке ездила смело и ловко, и Вокульский подумал, что женщины вообще, вероятно, не знают неудобных или опасных положений.

Марушевич познакомил своего спутника с директором.

– Я как раз ждал вас. Сию минуту буду к вашим услугам. Пан Шульц!..

Вбежал пан Шульц - белокурый молодой человек, тоже в синей куртке, но в еще более высоких сапогах и в еще более узких рейтузах. Он по-военному щелкнул каблуками, взял в руки символ директорской власти, и Вокульский, еще не покинув манежа, убедился, что Шульц, несмотря на свой юный возраст, пожалуй, орудует бичом энергичней, чем сам директор. Второй господин даже вскрикнул, а третий попросту начал ругаться.

– Сударь, - обратился директор к Вокульскому, - вы принимаете лошадь барона со всеми ее принадлежностями - седлами, попонами и прочее и прочее?

– Разумеется.

– В таком случае, с вас следует шестьдесят рублей за конюшню, которую барон Кшешовский не оплатил.

– Ничего не поделаешь.

Они вошли в денник, светлый, как комната, и даже увешанный коврами, впрочем не очень дорогими. Новенькая кормушка была доверху засыпана зерном, решетка полна сена, пол устлан чистой соломой. Все же зоркий глаз директора заметил какой-то непорядок, и он крикнул:

– Пан Ксаверий, что это за безобразие, тысяча чертей! Может, вы и в своей спальне храните подобные вещи?

Второй помощник директора появился на одно мгновение. Он заглянул, исчез и закричал в коридоре:

– Войцех! Сто тысяч чертей! Сию минуту подчисть, не то я велю положить тебе все это на стол...

– Щепан! Зараза!
– откликнулся уже за перегородкой третий голос.
– Если ты мне еще раз, сукин сын, бросишь конюшню в таком виде, я тебя заставлю языком это вылизать.