Кукла
Шрифт:
– Эх, старина, видно, нам уже не дождаться Наполеона.
На что отец спокойно возразил:
– Я не умру, пока не услышу о нем.
Рачек покачал головой, а тетка смахнула слезу, думая, что отец бредит. И можно ли было думать иначе, когда смерть уже стучалась к нам в дверь, а отец все еще поджидал Наполеона...
Ему стало совсем худо, он даже причастился, - как вдруг, несколько дней спустя, вбежал к нам Рачек в необычном смятении и, стоя посреди комнаты, закричал:
– А знаешь ли, старина, что Наполеон таки объявился?
– Где?
– воскликнула тетка.
–
Отец рванулся с подушек но тут же снова упал. Он только протянул руку ко мне и, устремив на меня взор, которого я никогда не забуду, прошептал:
– Помни!.. Обо всем помни...
С тем он и умер.
Позже я убедился, сколь пророческими были слова отца. Все мы видели восход второй наполеоновской звезды, которая разбудила Италию и Венгрию; и пусть звезда эта закатилась под Седаном, я не верю, что она угасла совсем. Что мне Бисмарк, Гамбетта или Биконсфильд! Несправедливость до тех пор будет царить на земле, пока не явится новый Наполеон.
Через несколько месяцев после смерти отца Рачек и Доманский вместе с теткой Зузанной собрались на совет, чтобы решить, что делать со мной. Доманский хотел взять меня к себе в контору и понемногу вывести в чиновники, тетка стояла за ремесло, а Рачек - за зеленную торговлю.
Однако, когда спросили меня, куда бы я хотел пойти, я отвечал: "В магазин".
– Как знать, может быть, это всего лучше, - заметил Рачек.
– А к какому купцу?
– К тому, на Подвалье, у которого на дверях сабля, а в окне казак.
– Знаю!
– вмешалась тетка.
– Он хочет к Минцелю.
– Можно попробовать, - сказал Доманский.
– Минцеля мы все знаем.
Рачек в знак согласия сплюнул в самую печь.
– Боже милостивый, - охнула тетка, - этот верзила скоро, наверное, начнет плевать на меня; теперь, когда брата не стало... Сирота я горемычная!
– Важное дело, - отозвался Рачек.
– Выходи, сударыня, замуж, вот и не будешь сиротой.
– А где ж я найду дурака, который бы на мне женился?
– Ну вот! Может, и я бы женился на вашей милости, а то некому мне бок растирать, - буркнул Рачек, с трудом нагибаясь к полу, чтобы выбить пепел из трубки.
Тетка залилась слезами; тогда вмешался Доманский.
– Чего тут церемонии разводить? У тебя, сударушка, нет родни, у него нет хозяйки; поженитесь и приютите Игнася - вот вам и сын будет. Да еще и дешевый сын, потому что Минцель даст ему и стол и квартиру, а вы - только одежду.
– А?
– спросил Рачек, глядя на тетку.
– Сперва отдайте мальчишку в обучение, а там... может, и наберусь храбрости, - отвечала тетка.
– У меня всегда было предчуствие, что я плохо кончу...
– Так айда к Минцелю!
– сказал Рачек, вставая с табурета.
– Только смотри, сударыня, не подведи!
– прибавил он, погрозив тетке кулаком.
Рачек с Доманским ушли и часа через полтора вернулись, оба сильно раскрасневшиеся. Рачек едва переводил дух, а Доманский с трудом держался на ногах, видно потому, что лестница у нас была очень крутая.
– Ну что?
– спросила тетка.
– Нового Наполеона посадили в пороховой склад!{27} - отвечал Доманский.
– Не в пороховой склад, а в крепость, - поправил Рачек.
–
– И он швырнул шапку на стол.
– А с мальчишкой-то как?
– Завтра он должен прийти к Минцелю с одеждой и бельем, - ответил Доманский.
– В крепость, только не Га-у... Га-у... а в Гам-Гам или Хам... я даже не знаю...
– Рехнулись совсем, пьянчуги!
– крикнула тетка, хватая Рачека за руку.
– Только не фамильярничать!
– возмутился Ра-чек.
– Фамильярничать будем после свадьбы, а сейчас... Пусть приходит завтра к Минцелю с бельем и одеждой... Несчастный Наполеон...
Тетка вытолкала за дверь Рачека, потом Доманского - и швырнула шапку им вслед.
– Вон отсюда, пьянчуги!
– Да здравствует Наполеон!
– заорал Рачек, а Доманский запел:
Когда туда ты, путник, обратишься оком,
Ту надпись прочитай в раздумии глубоком...
Ту надпись прочитай в раздумии глубоком...
Голос его постепенно замирал, будто он сам погружался в колодец, потом замолк и вновь долетел до нас уже с улицы. Минуту спустя внизу раздались крики, шум, а когда я выглянул в окно, то увидел, что полицейский ведет Рачека в ратушу.
Вот какие события предшествовали моему приобщению к купеческому сословию.
Магазин Минцеля я знал уже давно, так как отец часто посылал меня туда за бумагой, а тетка за мылом. Я всегда бежал с радостным любопытством, чтобы полюбоваться на выставленные в окне игрушки. Насколько помню, там всегда красовался в окне большой казак, который прыгал и размахивал руками, а на дверях висели барабан, сабля и обтянутая кожей лошадка с настоящим хвостом.
Внутри магазин напоминал большой погреб, все закоулки которого я так никогда и не мог разглядеть по причине царившего там мрака. Знал только, что за перцем, кофе и лавровым листом надо было идти налево, к прилавку, за которым высились огромные шкафы с ящиками от пола до самого свода. Бумага же, чернила, стаканы и тарелки продавались у прилавка направо, где стояли шкафы со стеклянными дверцами, а за мылом и крахмалом приходилось отправляться в глубь магазина, где громоздились бочки и горы деревянных ящиков.
Даже своды были заполнены. На крюках висели длинными рядами пузыри, набитые горчицей и краской, огромная лампа с жестяным кружком, зимою горевшая по целым дням, сетка с бутылочными пробками и, наконец, небольшое чучело крокодила длиною примерно в полтора локтя.
Хозяин магазина Ян Минцель, старик с румяным лицом и пучком седых волос на подбородке, во всякое время дня сидел у окна в кожаном кресле, облаченный в голубой байковый кафтан, белый фартук и белый колпак. На столе перед ним лежала большая приходная книга, в которую он записывал выручку, а над самой его головой висела связка плеток, предназначенных на продажу. Старик получал деньги, давал покупателям сдачу, вносил записи в книгу, иногда дремал, но, несмотря на такое множество занятий, с непостижимой зоркостью следил за ходом торговли во всем магазине. Он успевал еще для увеселения прохожих время от времени дергать за шнурок прыгавшего в окне казака и, наконец, что мне нравилось всего меньше, за различные провинности стегать нас одной из висевших на стене плеток.