Чтение онлайн

— Точно те говорю, — детина с бердышом отвернулся к своим товарищам, и Феликс скользнул в сени, а оттуда — на свободу! Улица встретила его кромешной теменью, студеный ветер заметал последние осенние листья, холод безжалостно проникал под короткошерстную шкуру. За ближайшим забором раздался бешеный собачий лай, поддержанный другими псами в отдалении. Зайдя в глухой угол, Феликс вновь перетек и оделся, но все равно продолжал мерзнуть, ибо одежонка, в которой он шел от самых псковско-новгородских лесов, уже не грела в преддверии морозов. В довершение несчастий лыковый лапоть на одной ноге разорвался, онуч слетел и потерялся где-то позади, поблизости от двора с лающим псом. Вот-вот второй лапоть и онуч повторит судьбу первого, и Феликс останется босиком. Отчаяние грозило довести Феликса до каких-то необдуманных действий, он уже был сыт по горло голодом, холодом и одиночеством.

Куда он идет в этом чужом и враждебном городе? Для чего? Ему даже не на что купить краюху хлеба. Может, стоит свернуться клубком где-нибудь в тихом месте и позволить холоду довершить остальное? Он по инерции шел и шел, пока разутая нога не ударилась о камень, взвыл от боли, злости, тоски. Впереди виднелся берег Волги, на берегу, рядом с кабаком, шла молчаливая и жестокая драка. Двери кабака были распахнуты, оттуда вывалился еще какой-то человек и упал, то ли пьяный, то ли оглушенный. Недолго думая, Феликс оттащил выпавшего в сторону и начал стаскивать с него сапоги, не обращая внимания на опасность вмешательства других участников драки. Злые удары, тяжелое дыхание, топот и хруст окружали его, но, поскольку зрение всех участников кулачной схватки в темноте уступало зрению метаморфа, ему удалось невредимому обуться. В Московии люди в сапогах попадались Феликсу на глаза столь редко, что он решил изучить и прочие детали одежды разутого, но тут его, наконец, приметил кто-то из кабацких ярыжек и с воплем попытался ухватить за свитку. Разозленный Феликс начал раздавать удары направо и налево, и та сторона, которая уже почитала себя проигравшей, воспрянула духом.

— Бежим, паря! — крикнул ему один из дерущихся, судя по всему, приняв Феликса в темноте за своего. Ван Бролин вытряхнул очередного поверженного противника из овчинного тулупа, и припустил широкими шагами за бегущими. Поскольку он следовал позади остальных, Феликс вовремя увидел, как из темноты появилась еще одна группа мужчин, на сей раз вооруженных, и тем нескольким людям, чьим невольным попутчиком он случайно стал, пришлось худо. В считанные мгновения новый отряд разметал беглецов, прорваться удалось лишь одному здоровяку, но и тот получил чем-то тяжелым по голове и, потеряв шапку, вот-вот должен был стать жертвой первого, кто до него дотянется. Но первым оказался Феликс.

Ловко проскользнув между всеми дубинками, шестоперами и бердышами, он подхватил готового вот-вот упасть человека и со всей доступной скоростью поволок его между тынами, кустами, низенькими приречными строениями, туда, где их никто не разглядит и не сможет обнаружить в темноте. Феликс остановился у самого берега, на кромке слабенького речного прибоя. Разглядел поодаль перевернутую днищем кверху лодку, отпустил спасенного драчуна, подбежал к лодке и, напрягши все мускулы, перевернул ее и дотащил до Волги. Студеная вода набралась в сапоги, Феликс обошел суденышко со стороны берега и вытолкнул его на воду, потом забросил туда человека, который так до конца и не пришел в себя. На берегу перекликались участники погони, они разошлись в поисках беглецов, двигались наугад в кромешной ночной темноте. Для кошачьего зрения, впрочем, ничего неразличимого в ней не было. Феликс прыгнул на берег и бесшумно приблизился к вооруженному бердышом человеку. Оказывается, это был тот самый бдительный охранник, мимо которого прокрадывался Феликс при побеге из приказной избы. Сильнейший удар в голову свалил невезучего стражника, Феликс вырвал из его руки бердыш и в несколько прыжков оказался вновь на лодке, накинул на плечи овчинный тулупчик, не забытый им в суматохе, оттолкнулся древком от мелкого дна и начал выгребать на стрежень небыстрой реки. Выглянула луна, и в ее свете Феликсу представилась возможность рассмотреть окровавленное лицо спасенного им человека. Едва удержался от крика: вырванные ноздри говорили о том, что перед ним был преступник, причем шрамы у него на лице не позволяли с уверенностью сказать, что жуткие ноздри являлись самой безобразной его частью. Единственный устремленный на Феликса глаз — второй был залит кровью — выражал отчаянный страх.

— Поздорову, друже! — усилием воли ван Бролин улыбнулся. — Меня зовут Федор. Федор, Яковлев сын. — Это русское имя придумали они давно, вдвоем с Чернавой, перебрав много других вариантов и остановившись на этом, как на самом простом.

Вместо ответа, спасенный разбойник замычал и раззявил рот, где зрению Феликса открылся обрубок языка. Давно настала пора сменить мое имя, обреченно подумал Феликс. Настоящее не только несчастливо, вопреки латинскому значению, но и невезуче, как имя Иова.

— Ты меня понимаешь? — спросил Феликс. Его товарищ по утлому суденышку закивал.

— Эта река ведет к Москве? — очередные кивки были ему ответом.

— Москва большая? — спасенный развел руки

широко по сторонам и снова уверенно закивал косматой головой.

— Ну, тогда погреби, — сказал Феликс, передавая бердыш, острием погруженный в воду, безъязыкому преступнику. Они поменялись местами — одним веслом можно было грести только с кормы, а Феликс, скорчившись на носу лодки, завернулся плотнее в тулуп и подтянул ноги в кожаных сапогах. Разбойнику ничего не будет стоить прикончить меня, когда я усну, подумал он странно равнодушно. А я спас его, вот и посмотрим, чего стоит людская благодарность в этой стране. Как бы ни было, а без сна мне не обойтись. Так пускай все прояснится скорее.

Уже несколько лет, с тех пор, как Зеландия сбросила имперский гнет, а тем более, после падения Мидделбурга, застава протестантов располагалась у переправы с острова Валхерен, самого крупного из Зеландского архипелага.

Здесь наемники в последний раз поведали реформатам, расположившимся в караульном здании под трехцветным флагом, историю военной компании графа Эссекса в Ирландии. И вот перед ними брабантский берег, здесь развевается знамя с пылающим крестом Бургундии, знамя, по которому Кунц Гакке соскучился более, чем иные — по любимой женщине. Куда там! Для крестоносного имперского флага Кунц готов был сделать что угодно, и пожертвовать гораздо большим, чем для любой из дам.

Палач разделял приподнятое настроение инквизитора, зато прежде веселый Отто стал задумчивым и немногословным, приближаясь к Фландрии. Он не знает, чего ждать от службы фамильяра под моим руководством, понял Кунц, роль наемника, в которую мой земляк полностью вжился, вполне подходила ему, и сейчас Отто раздумывает, не совершил ли он опрометчивый шаг, не оставшись в Англии или, не поступив на службу принцу Виллему и голландским Генеральным Штатам.

На имперской заставе с подозрением относились к людям, прибывающим с Валхерена. Формально Мидделбург и Флиссинген оставались имперскими городами, но de facto они уже были протестантской заграницей. Кунца, сказавшегося старшим, вызвали в комнату, где у раскрытого окна за грубо сколоченным столом сидел молодой офицер. Настолько молодой, что его щеки едва начал покрывать первый юношеский пушок, а борода и усы отсутствовали вовсе.

— Во Фландрии не рады германским наемникам-протестантам, — грубо заявил кадетик, и Кунц понял, что показной суровостью юный дворянин компенсирует несолидность собственного облика. — Реформатским лазутчикам отказано в свободном передвижении по Габсбургским Нижним Землям.

— Потрудитесь сдать оружие, — надменное лицо юного офицера выражало ревностное желание как-то отличиться на пограничном посту.

Кунц дал ему говорить, выпустить пар негодования и гнева, хотя и видел, что парень берет на себя лишнее: боевые действия сейчас не велись, и германским ландскнехтам, возвращающимся домой из-за моря, по закону нельзя было воспретить въезд в королевские Нижние Земли.

— Здоров ли его светлость граф, ваш почтенный батюшка? — ласково спросил Кунц, прежде чем кадет кликнул караульных, чтобы препроводить наемников в тюрьму.

— Откуда ты знаешь отца? — с подозрением спросил молодой офицер Фландрской армии.

— Не только его, но и вашу почтенную матушку, а также вас, Иоханн де Тилли, — умильно проговорил Кунц, глядя в глаза собеседнику.

— Почему же я не помню… вас?

— Возможно, тогда я был без бороды и в другой одежде, — подсказал Кунц. — Мы были представлены в замке Белёй и провели в обществе друг друга прекрасный вечер.

— Отец-инквизитор! — Иоханн даже вскочил со стула. — Военное платье и борода неузнаваемо изменили вас. Я приношу самые искренние извинения!

Теперь перед Кунцем стоял совсем другой человек, учтивый и почтительный. Инквизитор помнил, что семейство Тилли имело репутацию ревностных католиков, и не сомневался в гостеприимной встрече, как только признал графского отпрыска в офицере.

— Кто мог подумать, что со стороны еретической Зеландии появятся церковные особы, — улыбался Иоханн де Тилли, распечатывая кувшин вина и выставляя на стол оловянные кубки.

— Давно ли вы состоите на королевской службе?

— Уже полтора года, с пятнадцати лет, святой отец, — ответил кадет, поднимая кубок. — За здоровье католического короля!

— Долгих лет его величеству Филиппу Второму!

Выпили, потом еще выпили. Кунц попросил позаботиться о подчиненных, ждавших в кордегардии бывшего председателя трибунала. Бывшего, потому что трибунал, не отправлявший обязанностей около двух лет, вряд ли можно отнести к настоящим. Вполне возможно, трибунал Кунца давно расформировали, удалили из Антверпена. А быть может, председательское кресло занимает какой-то незнакомый инквизитор, и священный трибунал под его руководством проводит следствия и выносит приговоры.