Крестницы Президента

Сложно жить, когда у тебя в голове драконы рядом с бабочками, садизм – с застенчивостью, а разврат – с хорошим воспитанием.

Я сижу на полу, прижавшись спиной к входной двери и как будто разглядываю холл своей новой квартиры. Я ничего не вижу перед собой, я смотрю фильм, который воспроизводит прожектор моей памяти.

Ташкент. Чиланзар. И новость, – родителей больше нет.

Машина, в которой они возвращались от друзей из Алмалыка, взлетела на воздух на въезде в город.

Мне, 17 лет. Брату, 24, у него своя семья, маленький ребенок. И отношения у нас, далеки до братских, да что говорить, нас и родственниками трудно назвать, если не знать, что мы родные брат с сестрой. У нас было разделение родительской любви с самого моего

рождения, во всяком случае, мне так казалось. Сколько себя помню, моим воспитанием, развитием и образованием, занимался мой любимый папа. Брата же боготворила мама. И между нами, лет так с 10, было соперничество, кто умнее, кто лучше и выносливее. Юношеский максимализм со стороны обоих. Папа всегда занимал хорошие должности, поэтому мы как дети, особенно ни в чем не нуждались. Но так как я была его любимицей, меня баловали особенно тщательно. Правда, толи сказалась память прошлых жизней, толи желание папы, видеть свою дочь в дальнейшем идеальной женщиной. Толи я тянулась за братом, а он всегда пытался доказать отцу, что он достоин быть его сыном и продолжателем рода. Все это в совокупности, позволило мне начать читать в три года, а читала я очень много. Начало первого класса я начала с изучения иностранного языка, а продолжила учебу уже с глубоким изучением трёх иностранных языков, это если не считать местных: казахский, узбекский и татарский, на которых разговаривали дети нашего двора (Ташкент был многонациональным городом и соседи по площадке, по подъезду, по дому, по кварталу, всегда дружили между собой. О нас, о детях и говорить не стоит, мы были все братьями и сёстрами. Друг за друга стояли стеной и, если бы кто-то в то время потребовал отдать жизнь за друга, отдали бы не задумываясь). Преданность близким, друзьям, почитание и уважение к старших, любовь к Родине, мы впитывали с молоком матери.

Занятия плаванием было само собой разумеющем (а без этого в Узбекистане было никак, при том что лето начиналось уже в марте, а заканчивалось в лучшем случае в ноябре и все каникулы дети проводили на водоемах, озёрах, бассейнах, каналах и арыках).

Занятия танцами было обязательным условием папы.

Каратэ я занималась вынужденно, так как это было модно для мальчиков, и брат это не мог упустить, а так как я была в определённом возрасте его тенью, которую он не имел права выпускать из вида, таскал меня везде с собой. Сначала я была его грушей, а когда мне это надоело, начала учиться защищаться, что и привело меня в этот вид спорта.

Стрельбой из лука, а потом уже пулевой и стендовой, я занялась, чтобы доказать мальчишкам, что меня можно брать в команду, когда мы играли в войну и в казаки разбойники.

Брата я очень любила и тянулась за ним, что бы он не разочаровывался во мне. Все это было ровно до того момента, пока в мои тринадцать лет, тренер по карате повязал мне чёрной детский пояс. Секция была закрытой, поэтому все турниры проходили нелегально. Соответственно и завоёванные титулы, не воспринимались нами серьезно. Но гордость и ответственность всегда сопровождала нас, за наши заслуги и достижения. Я к этому никогда не стремилась, просто меня учили, если за что-то берешься, делай это либо хорошо, либо совсем не делай. Для брата это оказалось последняя капля из всех потоков моих достижений и наград. Никогда не забуду, как после эмоциональных поздравлений папы, где он сказал, что только я достойна носить фамилию нашего рода. Конечно он не умолял достижений брата, просто этим хотел поддержать мою мотивацию в достижении целей. Брат тогда учился уже в университете на филологическом факультете. Но видимо гордость и эгоизм, не позволили ему проникнуться смыслом основной мысли отца и вечером брат с ненавистью в глазах, признался, что меня ненавидит и лучше бы я вообще не рождалась в нашей семье. Я не перестала любить своего брата, но с этого момента тянуться мне было уже не за кем.

Школу я закончила с золотой медалью и подала документы в университет на факультет журналистики.

Моя память очень избирательна, она как-то сама определяет на какие полки отсортировать ту или иную информацию, чтобы не мешать сосредоточится на данных обстоятельствах или задачах. Но тот день, то горе, та трагедия, которую я испытала, когда я осталась совсем одна, я помню поминутно. Папа действительно был частью меня, и я интуитивно чувствовала его волнение с самого утра. Первое что я спросила, когда он позвонил:

– Пап, что случилось? Ты как себя чувствуешь? Что-то с мамой?

– Туська, ты тоже это чувствуешь, да? Я тебя прошу, ты сегодня побудь дома, пока мы не вернёмся.

Будь умницей. (Я так думаю, что он волновался за меня, как будто это со мной могло что то случиться.)

У меня выступили слезы, но я не подала виду, а он продолжал, при том так тихо, как будто боялся, что его кто-то услышит.

– Тусечка, время очень неспокойное, будь умницей, – повторил он и почему-то добавил:

– Обещай, что обязательно выучишься. Будешь хорошим человеком и мне никогда не будет за тебя стыдно.

Я уже не разбирала слов, потому что уже не сдерживала слёзы, мы как будто прощались с ним, и моя душа начинала давать трещины на те мелкие осколки, на которые ей придётся рассыпаться. Тут в трубке повисла пауза и я закричала:

– Папа!

– Ты чего кричишь и ревешь? – так спокойно и ласково, как умел говорить со мной только он, как будто не было ничего сказанного ранее, не было никакого беспокойства. – Мы планируем выехать после обеда, но дочь, пообещай, что я больше никогда не увижу и не услышу твоих слёз. Я хочу, чтобы твои глаза светились счастьем, а на губах была твоя самая очаровательная улыбка, которая тебе очень идёт. Люблю тебя, дочь.

– Пап, я обещаю, я никогда не буду плакать, только Вы приезжайте скорей, у меня замечательные новости для тебя. Люблю тебя. Люблю Вас с мамой.

– Все, Туська, до вечера! Встретимся в гараже.

Гараж, это наше сакральное место. Мы наводили там порядок, секретничали, ремонтировали машины, по мере того как папа их менял. И конечно в дали от мамы и от брата, он учил меня водить. В школе у нас был предмет НВП, где мы учились собирать автоматы, бегали в противогазах, а также учились водить ЗиЛ. Вождение было у мальчишек, у девочек в это время был урок домоводства, где учили нас готовить, шить, вышивать. Но этим азам меня учила бабушка, когда я приезжала к ней на каникулы. И она же продолжала меня развивать, как будущую хозяйку и женщину, как она говорила:

– Женщина должна уметь всё. Быть для мужа: рабой в спальне, кухарка на кухне, смиренна в быту и мудра в жизни. И я тоже это запомнила, как мантру.

Поэтому уроки домоводства в школе, я с легкостью совмещала с уроками вождения.

Вообще, бабушка была очень уникальной женщиной. Ее любили сыновья и снохи, боготворили внуки и очень уважали соседи. Она никогда и никому не отказывала в помощи. Когда-то во время войны, до эвакуации в Среднюю Азию, когда она жила на Украине, к ней в дом постучала цыганка с детьми и попросила хлеба. Бабушка накормила их, собрала продукты, хлеба, одежду и дала им с собой. А утром она узнала, что весь табор, что стоял за селом, разбомбили и никто не выжил. В ту ночь, та цыганка пришла к бабушке во сне и передала, все что умела и знала сама. С тех пор, бабушка владела вселенским знанием и даром исцеления. Я очень ее любила, и при любой возможности приезжала ее навестить. Мы много разговаривали, обсуждали. И какой-то жизненной мудрости я подчерпнула именно у нее.

Это было воскресенье, я решила себя отвлечь от непонятного, предчувствуя которое меня так беспокоило. Я делала влажную уборку, готовила ужин, стирала, но все это время слезы так и выкатывались из глаз. Я ругала себя, что ведь обещала же папе, но успокаивала себя тем, что вот сейчас они все выльются и когда папа приедет, у меня просто не останется ни одной слезинки и я с лёгкостью выполню своё обещание, больше никогда не буду плакать. Когда раздался звонок в дверь, я вытерла последние слёзы и пошла открывать дверь родителям. Но на пороге стояли другие люди, те кого я точно не ждала. Брат с двумя друзьями, наш тренер и по совместительству сосед, Боб. Они стояли в дверях, но почему-то не проходили и смотрели так странно, что у меня все внутри сжалось.

Первым сделал шаг брат и сказал:

– Ну что, вот ты и осталась совсем одна. У меня, есть своя семья, а ты совсем одна.

Я даже растерялась сначала. Я не понимала его эмоций, не могла прочитать их, не понимала его слов. Пока я не связала все воедино и вот тогда все поплыло, все как будто удалялась и расплывалось. Я стала оседать и последнее, что я увидела в замедленном кадре, как Боб бьет брата и тот исчезает из моего поля зрения. Чьи-то руки успели меня подхватить, и я отключилась. Очнулась я на диване. Вокруг были какие-то люди, все суетились. Брат стоял в дверях и как-то странно отстранённо смотрел мне в глаза. Боб сидел напротив и взгляд его о многом мне говорил. В нем было столько боли. Я вспомнила слова брата и те слёзы, что целый день текли из глаз. Последние слова папы. Моего папы, которого я больше не увижу и не поделюсь с ним своими достижениями, не получу тот взгляд гордости за любимую дочь. Все пазлы сложились воедино, а те осколки души окончательно рассыпались.