Чтение онлайн

Она замолчала, подбирая слова.

— Но чем сильнее я пыталась идти дальше, тем меньше узнавала себя. Я знаю, это не твоя вина. Это я позволила этому случиться. Я смотрела в зеркало и видела чужую женщину с лицом моей матери, но без ее огня.

Слезы наконец потекли, и я осторожно стер их большим пальцем, крепче прижимая ее к себе.

— Мама меня бы не узнала.

— Узнала бы, — сказал я, не в силах скрыть хрип в голосе.

Я взял ее лицо в ладони, большим пальцем приподнял подбородок, заставляя встретиться со мной взглядом.

— Твоя мама гордилась бы тобой. Ты никогда не была слабой,

Блэр. Ни единого проклятого дня. Ни когда уехала, ни когда вернулась, ни сейчас.

Слова вырвались из меня, потому что ей нужно было это услышать. Она моргнула, и я увидел в ней борьбу, упрямое отрицание, ту часть, что все еще верила чужим словам. Ее губы приоткрылись, зародился спор, но я не дал ей говорить. Поцеловал ее в лоб, потом в кончик носа, в уголок губ, задержался там, когда у нее снова перехватило дыхание.

— Я должен был сказать это годы назад. Должен был тогда схватить тебя за руку, упасть на колени и умолять не уезжать.

Голос сорвался, и я снова ее поцеловал.

— Черт, Блэр. Во мне не было ни капли желания тебя отпускать. С тех пор я тону каждый проклятый день.

Я хотел рассказать, как разрывался, пытаясь удержать ее и сохранить единственный дом, который знал. Но слова застряли в горле. А Блэр заслуживала правды, даже если из-за нее возненавидит меня.

— В тот день, когда я сказал тебе уехать с отцом, когда заявил, что больше так не могу…

Я выдавил слова, голос стал грубым.

— Я солгал тебе, Блэр. Каждое проклятое слово было ложью.

Ее глаза широко распахнулись, губы приоткрылись от невысказанных вопросов, но я продолжил, пока решимость не покинула меня.

— Твой отец приехал на ранчо.

Рука дрогнула, когда я провел ею по волосам, и память обрушилась с болезненной ясностью.

— Он уже таскал Джун по судам, и она еле держалась на плаву. А потом он достал бумаги по займу, и я до того момента о них не знал. На них стояли подписи моих родителей рядом с подписью Джун, и он прямо сказал, что будет, если ты останешься.

Мне пришлось отвести взгляд, стыд обжег грудь.

— Он сказал, что протащит Джун через каждый суд в штате, что она и мои родители потеряют все, над чем работали. А все, что связано с наследством твоей мамы, он поклялся отобрать тоже. И я…

Голос сорвался.

— Мне было восемнадцать, Блэр, и я был напуган. Я думал, что защищаю тебя, защищаю всех. Я убедил себя, что без меня тебе будет лучше. Я не мог дать тебе ту жизнь, которую мог дать он.

Несколько секунд слышно было только, как сбивается дыхание Блэр и как грохочет мое сердце. Слова висели между нами, тяжелые, как летняя гроза. Внутри скручивалась больная пустота — мне отчаянно нужно было, чтобы она поняла. Я заметил, что сжимаю простыню так сильно, что она вот-вот порвется. Но разжать пальцы не мог, не мог даже потянуться к ней — боялся, что если прикоснусь, то потеряю ее окончательно.

— Прости меня, Блэр. Я ненавижу то, что сделал с нами. С тобой.

Слова царапали горло, жгли грудь, пока я заставлял себя смотреть ей в глаза. Ее карие глаза блестели от слез, которые она не позволяла себе пролить, но скрыть не могла.

— С того дня каждое утро я просыпаюсь с этим грузом. Твой отец не оставил мне выбора, но я все равно должен был выбрать тебя.

Я видел, как дрожат ее губы,

как сжимается челюсть, будто она пыталась запереть боль внутри. Моя рука замерла в нескольких сантиметрах от ее щеки, отчаянно желая прикоснуться, но я не посмел. Я не имел права. Не после всего.

— Ты тогда заслуживала правды. И сейчас заслуживаешь. Когда ты уехала, я пытался вернуть все на прежнее место. Ушел с головой в работу на ранчо. Помогал Джун. Пытался собрать собственную душу из осколков, что остались после тебя. Но что бы я ни делал, сколько бы ни твердил себе, что так лучше, я так и не смог разлюбить тебя.

Последние слова я сказал так тихо, что сам не был уверен, услышала ли она. Но она услышала. Каждое чертово слово.

Ее горло дернулось, когда она сглотнула, и медленно, с той нерешительностью, что бывает на краю обрыва, она потянулась к моей руке. Ее пальцы переплелись с моими — сначала дрожа, потом крепче, словно ей нужна была опора в чем-то настоящем.

— Я годами тебя ненавидела, — прошептала она, и голос зацепился за слова.

Ее пальцы сжались сильнее, ногти впились в мою кожу.

— Каждую ночь я лежала без сна и прокручивала все заново, пытаясь найти момент, когда стала для тебя той, кого больше нельзя любить.

Мне казалось, грудь сейчас разорвется, все невысказанное рвалось наружу разом. Дышать было трудно, ком стоял в горле, но я все равно заговорил. Если не сейчас — другого шанса может не быть.

— Я знаю, что все испортил, — сказал я, и мой голос прозвучал слишком громко в тишине ее комнаты. — Нет ни дня, чтобы я не хотел вернуться и все изменить. Даже когда ненавидел себя за это, даже когда пытался убедить себя, что ты или я уже пошли дальше. Но это место…

Я едва мог смотреть на нее.

— Это ранчо, этот город — все это ничего не значит, если тебя здесь нет. Я понял это слишком поздно. Но не было ни единого мгновения, когда я перестал бы тебя любить. Ни одного. Даже когда изо всех сил пытался тебя ненавидеть, вычеркнуть из жизни, ты все равно была во мне, под самой кожей.

Она моргнула, и я увидел в ней борьбу, желание упрекнуть меня за причиненную боль. Но что-то внутри нее надломилось.

— Кто еще знает? О том, что мой отец сделал в тот день?

— Никто, — ответил я, и это была правда. — Я не сказал ни Джун, ни родителям, никому. Он пришел ко мне, и я сделал выбор. И жить с этим выбором — мне.

Она кивнула — медленно, рвано, будто все еще пыталась собрать мир заново после моего признания. Я видел, как шевелятся ее губы, словно она считает годы, измеряя время, потерянное из-за молчания и гордости.

— Десять лет.

Она по-прежнему не смотрела на меня.

— Десять лет, когда каждым моим шагом управлял он.

Она замолчала, втянула дрожащий воздух.

— И все это время ты ему помогал.

— Блэр… — начал я, но она подняла руку, ладонью вперед, жестко, и я прикусил язык.

— Мне нужно это сказать, — произнесла она, и слова звенели сталью. — Иначе я сама этим подавлюсь. Ты лишил меня выбора, Кольт, и даже не дал шанса за него бороться.

Ее подбородок дрожал, но сама она словно окаменела.

— Я больше не позволю мужчинам решать, что я способна вынести. Моему отцу от меня больше не достанется ни сантиметра. И ты…

Она сглотнула.