Чтение онлайн

— Каких побед? — тихо спросил я. — И когда такие были? Первую мировую просадили?

— О! Етот ушясний фойна на дфа фронтя! Ми проиграть…

— А теперь, в сорок втором году? Вы опять воюете на два фронта. Даже больше — с Британией на море и в воздухе, еще в Африке и на Балканах, Шарль де Голь во Франции вас постреливает, а в России вы вообще увязли насмерть, не сахар, а еще Америка, советский союзник, готовится влезть в эту драку… эту войну вы тоже проиграете…

Герда хотела еще что-то ответить, но я опять зажал ей рот. Из-за поворота появилась телега. Телега везла не сено, навоз. Конь грязный, телега немытая, на козлах пыльный крестьянин пьет из горлышка темную бурду. Как раз допил и выбросил бутылку. Бутылка упала недалеко от меня.

Что и говорить — Герда проводила повозку взглядом, полным презрения.

— Паршифий крестьянин! Грьязний думкопф, швайн…

Тут она перешла на немецкий, и я перестал ее понимать, разве что общий смысл. Ладно, пускай побесится, фашистская морда. Повозка скрылась из виду. Я подобрал бутылку, понюхал, выцедил капельку себе на язык. Увидев это, Герда чуть не задохнулась от презрения и продолжила свою тираду, но уже в мой адрес. Да пускай болтает, ей для психики, наверное, полезно. Я сел на траву и терпеливо переждал поток арийской ругани. Когда поток иссяк, я спросил:

— Значит, грязный крестьянин? Вонючий и все такое. По твоей терминологии — «правильный русский»?

— Я-я. Мерзафьец фарфар. Хрёмая кабиля, дрьяной тельега на окьислений амортизятор, потний музик! Нюшно ехо дохнать и прикязать фести нас к хауляйтер!

— Ну, понятно… а теперь послушай меня. Это не хромая кобыла. Это, хоть и грязный, но совершенно потрясающий племенной жеребец; а хомут на нем какой?! Качество кожи видела? А тиснение какое? Это большой мастер делал. А телега? Она новая, изгаженная, но новая. Навоз везет, но если б твоя голова не была забита расистской дурью, может быть, ты б увидела, что она сделана из красного дерева! Понимаешь? Из красного дерева! В немецкой армии есть телеги из красного дерева? Да у вас и с сосновыми напряженка. А вот это понюхай. Не кривись, понюхай!

Я протянул Герде подобранную бутылку. Она нехотя понюхала:

— Зяпах короший.

— Конечно «короший»! Потому что это арманьяк, не дешевая подделка, а настоящий французский арманьяк. По крайней мере, рецептура та же. А налит он в дрянную немытую бутылку. Пьет его «фанючий» крестьянин, одетый в тонкой выделки кожаные брюки. Полагаю, что та кожа, на которую твой Гитлер приказал переписать «Майн Кампф», дабы увековечить его в истории, не сравнится с выделкой этих крестьянских брюк. А куртка у него расхристанная, потертая и крашенная, но подкладка у куртки из китайского шелка. Неплохо, да?

— Шьто ти хотьеть сказять? Я нье…

— Я хочу спросить: а где вообще ты видела крестьянские телеги с такими вот сложными амортизаторами? А? Окисленные, говоришь? Нет, майн либен, амортизаторы из меди и бронзы не делают, их делают из стали. А сталь, когда окисляется, ржавеет. А это не ржавчина и не окисление. Это углеродный рисунок. Это булатная сталь. Понимаешь, что это значит?

— Найн. — Непонимание с примесью испуга отразилось на ее лице.

— А то, что булатную сталь ныне не производят в промышленных объемах, это слишком дорого, долго, и методика ее получения не рассчитана на большие количества, а тут, на повозке, рессоры из булатной стали, причем с углеродным рисунком. Чтобы получить такой рисунок, булатную сталь надо отполировать до блеска, а потом протравить. Такие рессоры — это слишком дорогое удовольствие, особенно для крестьян. Это невозможно. Никак. Но это происходит. Нужно задать вопрос: как это возможно? И найти ответ. Присовокупить сюда фантастические пирамиды и исчезающего дядьку в белом балахоне и получить тот же ответ. Присовокупить сюда то, что мы с тобой не помним, как очутились в этом месте, и снова получить тот же ответ. Есть идеи?

— Найн.

— Поясняю: там, где я живу, там, где ты живешь, у крестьян нет таких рессор, нет телег красного дерева, запряженных чудо-жеребцами, и им не по карману арманьяк. Там не пропадают в сараях мужики в балахонах. Там нет таких пирамид, а если б они и были, то там бы обязательно бродили толпами толстые американские туристы в шортах, с тупыми рожами и фотоаппаратами «Кодак». Такие пирамиды считались

бы чудом света и были бы занесены в школьные учебники. Ничего такого там, где мы живем, нет. Вывод один: мы где-то в другом месте, где-то еще. Это не наш мир…

Ох уж мне эти женские истерики! Ну и побегал я за ней по лесу. Еле догнал. Несчастная Герда отбивалась, царапалась, пыталась кусаться, потом затравленно вжалась в сосну:

— Уходить! Ето нье есть пряфда! Ето подлий мистификаций! Ти партизанэн! Ти дурьячить менья! Тебье нюшний дойче секрьети!

— Вот дура! Заткнись! Будь я партизан, то ради твоих секретов никто б так не извращался! Тебе б загнали под ногти спички, и ты б моментально рассказала все и даже больше того! Потом, вопреки закону о совместимости рас, тебя бы изнасиловали всем отрядом, перерезали тебе горло и бросили б гнить в ближайшую канаву. Да подумай же над этим! Так бы оно и было!

Тень сомнения отразилась на ее лице. Закрепляя успех, я расстегнул рюкзак и достал оттуда полуторалитровую пластиковую бутылку, которую перед бегством из города заполнил водкой. Налив до краев раскладной стаканчик я протянул его Герде.

— Пей. Да не смотри ты так! Не отравлено. Зер гут! Гут шнапс. Алкоголь!

— Русиш фодка? — недоверчиво спросила она.

— Найн! Лучше — «Украинська з пэрцем». Гут, гут. Дюже файна. Да бери, пей!

Герда взяла стакан, подозрительно покосилась на содержимое, решилась и в три больших глотка выпила.

— О! — Она раскрыла рот и сделала долгий-долгий громкий вдох, потом быстро сняла пилотку и прикрыла ею нос.

— Гут? — спросил я.

— Я, — сдавленно отозвалась Герда из-под пилотки, — зер гут. Дас ист фантастиш!

— Тогда отдай стакан.

Я тоже хряпнул аналогичную дозу, но без драматических эффектов типа вдохи-выдохи. Просто занюхал своими волосами. Усевшись на траву, я начал раскручивать проволоку на ноге, благо плоскогубцы с дачи я взял с собой. Я почему-то был уверен, что с моей ногой все в порядке. Я ведь бегалпо лесу. А бегать на такой ноге, какой была моя нога вчера, невозможно. Но я ведь бегал по лесу за Гердой и не орал при этом от боли. Это факт. Вопрос: как это возможно? Ответ: это возможно, только если нога здорова. Поэтому снимаем шину, не нужна. Я снял шину, бодро поднялся и, не раздумывая, запрыгал на одной ноге. Ну вот! Здоровая нога. Значит, и повязка на ребрах не нужна. Я засунул руку под футболку и сорвал повязку — никакой боли. Закатал футболку с курткой и осмотрел свою рану — даже бледного рубца не осталось. Вывод прост: раз я в другом мире, то меня исцелил переход в этот мир или этот переход занял достаточно времени, чтобы раны зажили, что, впрочем, без разницы.

— Шьто ти дьелять?

— Вот видишь? — Я ткнул в свои ребра. — Еще вчера здесь было пулевое ранение, а сегодня его нет, моя нога вчера была сломана, а сегодня нет. Это продолжение вереницы невозможных вещей, которые произошли. Давай-ка это отметим!

Отметили, но на этот раз без психоза, по половинке, потом еще по одной, и еще по одной и, конечно, под «францюзький чоколадка».

— Ф тебья стрельять дойче зольдат? — наливая себе очередную «половинку», спросила Герда.

— Не… Это, эти, полицаи… Не те полицаи, что на службе у немцев, а наши, менты, в общем, милиция. Ферштейн?

— А! Русиш милицай? Ен-Ка-Фе-Де? Наркомьят фньютрених дьел? Почьему они в тебья стрельять? Потому шьто ти ньепрафильний?

— Нет. Я, видишь ли, ограбил одного ба-альшого милицейского чиновника, что-то вроде вашего Геринга, такой же большой и жирный. А он обиделся…

— Ти грабьитель! — обрадовалась Герда — Ти есть обкрасть большой толстий полициянт! Ти есть фраг фатерлянда!

Герда радостно ткнула в меня пальцем и разразилась смехом.

— Ето корошо, — отсмеявшись, сказала она. — Ето нюшно… отмьетить!