Король Яяти
Шрифт:
Я ошибался, полагая, будто отец составлял смысл ее существования.
Ну что же, значит, в этом мире каждый живет собой, своими интересами. Как корни деревьев и лиан ищут под землею влагу, так человек тянется за помощью и поддержкой к родным и близким. Люди именуют это либо любовью, либо расположением, либо дружбой. На деле это просто себялюбие. Если пересыхает один источник влаги, деревья и лианы не погибают — их корни тянутся к другим источникам и иногда находят их в немалом отдалении. Но корни все равно отыскивают влагу, впитывают ее и живут.
Еще недавно мать была августейшей супругой великого короля Нахуши. Если она и обладала властью, то в той лишь мере, в какой муж и властелин был подвластен чарам ее красоты. Как она должна была страшиться появления всякой новой наложницы короля!
Мать потому
Ко мне наведался Мадхав, пришел не один — с ним была Тарака. Я обрадовался ей.
— Ваше величество, — церемонно поклонился Мадхав, — Тарака пришла сегодня к королю по делу.
— Какое же дело привело ко мне Тараку?
Тарака искоса глянула на меня и осторожно спросила:
— Раз ты теперь король, значит, ты будешь сидеть на льве?
— Король сидит на троне, а трон поддерживают львы, Тарака. Иначе люди не поймут, что король — самый главный человек.
— Они не кусаются, эти львы?
— Нет, — серьезно ответил я. — Они не живые.
— Тогда, может быть, ты возьмешь меня в королевы?
Значит, Тарака явилась взять меня в мужья! Ну что же, у нас же издавна известен обычай сваямвара — невеста выбирала достойнейшего из юношей себе в женихи. Правда, Тарака немного переиначила обряд, но что за важность?
— Ты еще маленькая, Тарака, — сказал я. — Подрасти и станешь моей королевой.
Тарака ушла с полными руками подарков, а я весь день улыбался, вспоминая ее приход и предложение.
Вечером явились гонцы от святого Ангираса с письмом от него. Я прочитал письмо, которое сразу перенесло меня в мир, столь отличный от ясного мира Тараки.
Святой Ангирас писал:
«Мне с опозданием стало известно, что великий король Нахуша оставил этот мир.
Вскоре после твоего отъезда Кача отправился во владения короля Вришапарвы в надежде открыть тайну возвращения умерших к жизни. Наших жертв недостало, чтобы предотвратить войну между богами и асурами, но сойдет с пути праведности тот, кто бездействует перед лицом зла! И оттого расстался я с обителью, чтобы в удалении ото всех очистить себя покаянием и собрать силы для новых жертвоприношений. Возвратившись в ашрам, узнал я, что нет больше короля Нахуши.
Яяти, все живое противится смерти, но не может избежать ее. Таков закон творения, в котором рождение и смерть едины. Извечная сила заставляет древесные ветви одеваться юной листвой, и она же осыпает пожухлые листья. Все живое от рождения несет в себе семя смерти. Все двуедино: восход и закат, тепло и холод, свет и тьма, день и ночь, женщина и мужчина, наслаждение и страдание, тело и дух, жизнь и смерть. Уток и основа бытия, ткань мироздания, в которой проявляет себя изначальная сила.
Король Нахуша был великим воителем. Да вдохновишься и ты его примером. Но помни, Яяти, тот правитель превыше всех благословен, чьи подданные благоденствуют; истинно добродетельный король должен быть подобен Камадхену, священной корове, чье молоко неиссякаемо, ибо король бывает счастлив счастьем своих подданных. Служи им хорошо, а я буду молиться о ниспослании тебе сил на это.
На сем намеревался я завершить мое письмо, но истинно говорится — беда не приходит одна.
Молодой послушник возвратился из королевства асуров и поведал нам о гибели Качи. Премудрый Шукра принял Качу и сделал своим учеником. Однако асуры, не доверяя Каче, строили всяческие козни против него. Они подстерегли Качу на лесной опушке, когда он пас там стадо своего учителя, убили его и тело бросили волкам.
Вот все, что удалось узнать послушнику, который и своею жизнью рисковал, отправившись лазутчиком к асурам. Качи больше нет.
Яяти, слезы невольно пролились из моих глаз и размыли строки, обращенные к тебе. Не смог я удержать их, ибо и отшельник, отринувший все земное, не более чем человек.
Я томлюсь воспоминаниями о Каче, о великих его добродетелях. Я уповал на то, что чистота его души поможет нам остановить войну. Но человеку дано только надеяться, а свершение его надежд…
Призывая тебя
помнить, что смерть есть естественное продолжение жизни, я сам оплакиваю гибель Качи. Не сделаешь ли ты из этого вывод, что мудрость лишь на то годна, чтобы утешать других? Нет, Яяти, нет, поверь мне: все сущее едино, но человеку трудно прозреть единство, ибо безмерно многообразие, через которое оно явлено.Поклонись за меня королеве — я молю бога, чтобы укрепил он ее дух».
Меня тронуло лишь то, что написал Ангирас о своих слезах и о размытых ими строчках. Все остальное — слова, пустое философствование.
Разве философией живет человек? Отнюдь — живет надеждой, мечтами, любовью, славой, доблестью. Все эти бородатые святоши любят поучать, а сами… Другое дело — Кача, который смертью утвердил то, во что верил. Так сильна была его вера, что заменяла ему оружие. Я представил себе лицо Качи, озаренное отвагой, — он наверняка смотрел прямо в глаза асурам, когда они набросились на него. Взялся рукой за коралловые четки, которые всегда носил на шее, и сказал:
— Можете растерзать на куски мое тело, душа все равно будет жить!
А я вместо того, чтоб совершать подвиги, прозябаю во дворце!
Но что мне делать? Несмотря на смерть отца, нигде не вспыхнуло ни единого бунта, все тихо и спокойно, государственные дела не требовали моего вмешательства. Я сидел, как павлин в золотой клетке, а Кача тем временем орлом воспарил в небеса! Мне хотелось доказать, что я способен на подвиг, что я отважен, силен, решителен! От этих мыслей я не спал всю ночь, а заснув под утро, во сне увидел Яти.
— Эй ты, — насмешничал Яти, — никчемный, низкий трус и коварный негодяй! Вон с моего престола, не то я прокляну тебя!
Наутро я рассказал матери о сне и о словах Яти.
Она спросила, пристально глядя мне в глаза:
— Яяти, я надеюсь, ты говоришь правду?
— Клянусь отцом!
— Не надо! — резко оборвала мать. — Лучше бы ты нашел другую клятву! Твой отец был храбрым воином, но он не умел выполнять обещания, которые давал мне!
Мать впервые так заговорила об отце… Я всегда думал, что родители нежно любят друг друга, но, видимо, то было просто лицедейством. Мать изображала счастливую супругу, а отец… Тоже разыгрывал роль?
— Сын, — смущенно прошептала мать, — кому не было больно, тот не понимает чужой боли… Ты мужчина, ты никогда не сможешь понять женскую муку. Разве была я королевой? Я была всего лишь безропотной служанкой короля. Исполняла его желания, свои же таила в себе. Неужели мне суждено и дальше жить так?
Может быть, впервые в жизни мать произнесла слова горькой правды. Жалость к ней стиснула мое сердце:
— Я не хочу быть причиной твоей боли!
В порыве сострадания и нежности я простерся перед матерью и коснулся ее ног.
Мать тихо плакала.
С великой неохотой дала она согласие, чтоб я отправился на поиски Яти в восточную Арияварту. Мать не возражала и когда я заявил, что желаю уехать незаметно, в сопровождении немногих воинов.
Однако она взяла с меня клятву, что, если мне не удастся обнаружить Яти, я вернусь в Хастинапуру.
Мать сначала хотела было сама сопровождать меня, но я сумел убедить ее, что походная жизнь ей будет не по силам, а главному министру не справиться с делами без нее. Тогда мать настояла, чтобы со мною ехал Мандар — доверенный слуга главного министра, который должен был безотлучно находиться при моей особе. Мать даже уговаривала меня взять с собой прислужниц — чтобы я не терпел неудобства ни в чем.
— Ты не против того, чтобы с тобой поехала, скажем, Мукулика? — спрашивала мать.
— Почему не Калика? Где она?
— Боже мой, она давно уехала к замужней дочери! Кстати, когда ты вернешься, мы устроим смотрины — у меня на примете есть две невесты!
— Зачем же две? Мне что же, на двух жениться?
Мать смутилась, но твердо ответила:
— Вторая — для Яти. Если ты найдешь его.
Право, не знаю, кто был наивней: маленькая Тарака, пожелавшая взять меня в мужья, или мать, которая потихоньку начала присматривать невесту для Яти. Неужели в материнском сердце навеки сохраняется детская вера? В немом изумлении следил я за матерью, спрашивая себя: дано ли вообще человеку понять другого? Моя мать — а знаю ли я ее? Легче проникнуть взглядом небесные глуби, чем заглянуть в душу ближнего своего!