Чтение онлайн

Сначала я заглядываю в двери. Работники и работницы ужинают, сидя вперемешку. Непринужденно и спокойно болтают и смеются. Одна из женщин замечает, как я мнусь на пороге. У нее светло-карие глаза, мягкие от улыбчивых морщинок, обветренная временем кожа на щеках и искривленные им же мозолистые пальцы. Она приветственно поднимает руку, так что все остальные тоже обращают на меня внимание.

Я хватаю складку юбки и беспокойно тру пальцем. Все по очереди кивают и выжидающе смотрят. Я остро чувствую свою чужеродность, будто снова стала принцессой. Все они здесь на своем месте, полны сил и уверены в себе, это сквозит в каждом

движении.

Женщина с мягкими глазами встает, подтягивает к столу еще один табурет и говорит что-то, но ее слова кувыркаются в воздухе между нами и ускользают от меня в распахнутую дверь. Она указывает на табурет, кладет руку на грудь и произносит свое имя, еще одну стайку неуловимых звуков.

Я неуверенно улыбаюсь и показываю на себя. Хотя бы на это знания менайского хватает.

– Меня зовут А…

Удавка впивается в шею, и я задыхаюсь, оглушенная болью и мельтешением стен перед глазами. Так запросто собралась сказать этой доброй женщине свое имя. Так запросто забыла об угрозе, просто потому что ее не видно.

Меня хватают под локоть, пока я откашливаюсь и восстанавливаю дыхание, и решительно сажают на табурет. Женщина сует мне в руки чашку с водой. Я через силу улыбаюсь, пью и пытаюсь прийти в себя. Конюхи не сводят с меня глаз, будто я вот-вот упаду в обморок, а большой грузный мужчина, накормивший меня утром, тревожно наблюдает из угла.

Я ставлю чашку на стол и снова указываю на себя:

– Торния.

Успокоенные тем, что я снова могу говорить, конюхи по очереди представляются в ответ ритмичной скороговоркой имен, которых я не в силах разобрать. Мне зачерпывают миску супа, передают лепешку, а потом терпеливо ждут, когда я поем, только время от времени перебрасываясь тихими замечаниями.

Едва закончив с ужином, я встаю – улыбаюсь и киваю всем, но радуюсь возможности уйти и вернуть комнату в их распоряжение, чему они тоже наверняка рады. Потом станет проще, обещаю я себе, отпирая спальню. Я стану как следует чистить сарай, и тогда Корби не на что будет злиться. А когда выучу менайский, может, смогу даже завести друзей среди конюхов.

Я крепко держусь за эти надежды, уплывая в сон.

Когда я прихожу в сарай следующим утром, Корби со мной не здоровается. Отпирает калитку для гусей и даже не смотрит в мою сторону, с неприязнью поджимая губы. Я не обращаю внимания, настраиваюсь на работу и молча иду за ним.

Отогнав стадо на сегодняшнее пастбище, я возвращаюсь и все прохладное осеннее утро вычищаю сарай. Это самая трудная часть дня. А самая лучшая – после обеда на лугу. Кругом царит какой-то особый покой, умиротворение, которому гогот птиц и хлопанье крыльев только придают очарования. Здесь нечего бояться, нет постоянных угроз брата, нет насмешливого презрения дворян, всего и забот, что хмурая мина моего гусиного напарника, но я все еще верю, что он исправится. Спокойствие на пастбище, тишина одиноких вечеров в маленькой комнатке наверху и ободряющие надежды подружиться с работниками.

Вечером я снова ужинаю с ними на конюшне. Разговаривают они в основном друг с другом, а меня приветствуют и тут же забывают, вспоминая, только чтобы взглянуть, хватает ли мне еды и питья. Я исподтишка наблюдаю за всеми, рассматриваю троих мужчин за столом – почти ровесников и очень похожих друг на друга – и девушку помоложе, в лице которой

отражаются те же черты. Гадаю, все ли это одна семья, и если так, то приходится ли им родней и старшая женщина с мягкими глазами. Слушаю речитатив их разговоров. Слова летят быстро, перемежаются частым смехом и долгими улыбками. Из-за этого мне так и хочется кричать – зачем я запоминала все те обходительные выражения? Почему наставники не могли научить меня языку жизни и смеха? Обязательно его выучу, мучительно думаю я. Как-нибудь обучу себя сама.

Перед тем как уйти, я трогаю старшую женщину за рукав и показываю ей дикую розочку, которую нашла возле гусиного пастбища, одну из последних в этом году.

– Торния.

Она смотрит на ветку.

– Терн.

Показывает на тернистый стебель, кивает, поворачивается к остальным и раньше, чем я могу остановить ее, начинает быстро говорить.

– Терн, – повторяют они, указывая на меня.

– Нет-нет, – тороплюсь поправить я. Приходится без особой пользы объясняться на родном языке: – Роза и тернии вместе – все растение – торния.

Но они не понимают меня, так что, когда спустя пару минут я покидаю комнату, за мной остается только колючее звонкое «Терн».

Я выхожу из конюшен, кручу в пальцах розочку и не знаю, смеяться над собой или фыркать от досады. По какой такой случайности схожие слова попали в обиход наших языков, во всем остальном совершенно разных?

Снаружи воздух уже по-ночному прохладный. Я оставляю розочку на одной из поилок и шагаю через двор к первой большой конюшне. Любопытство и тянущее беспокойство влекут меня в еще не запертые двери, ведут мимо загонов в надежде, что, может быть… да, вот он.

Фалада поворачивает голову и, навострив уши, смотрит, как я приближаюсь; его белая шерсть будто слегка светится в сумерках.

– Что ж, ты прямо вовремя, – ворчит он, когда я подхожу.

Я сдавленно смеюсь.

Жеребец смотрит с прищуром:

– Что это тебя так развеселило?

– Ты соскучился?

– Нет, – отвечает он немедленно. Был бы человеком – наверняка покраснел бы. – Ты же понимаешь, что я заперт в этом стойле с самого дня приезда?

– Тебя даже не выводили размяться в манеж?

Фалада с отвращением фыркает:

– Снова пытались оседлать. Представляешь? Конюх верхом на настоящем Коне! Неслыханно!

– Полагаю, ты не допустил этого?

– Разумеется, – отрезает он. – Ты бы допустила?

Я моргаю, пытаясь представить себя вьючным животным.

– Не знаю. – Я раздумываю, не была ли им всю жизнь и освободилась ли теперь или окончательно смирилась. Конь смотрит с негодованием, и я тороплюсь ответить: – Надеюсь, нет.

– Хорошо. – В его взгляде ожидание. Пока я решаюсь, он задирает голову и приказывает: – Выпусти меня, принцесса.

Я морщусь:

– Полегче! Может, и выпущу, но придется надеть повод, просто для порядка.

Он с неохотой соглашается, я почти не запутываюсь в упряжи, и мы вместе выходим на манеж. Закрыв за нами ворота и заперев их на засов, я снова расстегиваю ремни и спрашиваю:

– Ты когда-нибудь позволял хоть кому-то проехаться на себе?

Он встряхивает головой, скидывает повод и замирает, глядя на меня темными глазами:

– Никогда.

Снимается с места и с головокружительной скоростью скачет вдоль края манежа. Я забираюсь на ограду и жду.