Книга Лазури
Шрифт:
Она спала на моих руках, словно невинное дитя, сжимая в ладонях таинственный светоч, который, кажется, утих вместе с ней. Я держал ее, вглядываясь в подсвеченное золотом лицо, пока на плечо мне не легла рука Соу.
— Пойдем, мастер. Теперь и я слышу то, о чем она говорила. А скоро услышите и вы.
Мегу приняла драгоценную ношу бережно, чтобы неосторожным движением не разбудить убаюканную моим колдовством Первую. Соусейсеки прислушивалась к чему-то, но понять, к чему именно, пока не удавалось. Мы с Мегу переглянулись и…
Словно легкий ветерок пронесся по неподвижному воздуху
— Уходим, мастер. Скоро прислушиваться не придется.
— Что это, Соу?
— Ты не узнаешь? Когда-то подобным образом ты звал меня в свой сон.
— Неужели…
— Да, он тоже научился петь миру. Что тут такого? Ради этого он ведь и затеял всю эту историю с мангой.
— И мы сможем найти его?
— Несомненно. Идем же!
— И она распахнула тяжелые двери — прямо на ветвь Дерева Снов.
Ветер становился все сильнее и я был рад, что нам не нужно идти против него. Мерцающие шары снов дрожали, откликаясь на неслышимый призыв, с их поверхности срывались клочки тумана, уносимые прочь, к пока еще далекому центру зарождающейся бури.
— Соу, мы еще далеко? — обеспокоенно спросил я, глядя на Мегу, которой приходилось сложнее всего.
— Мы не дошли даже до границ его песни. Настоящая буря дальше — и скорее всего, добраться до ее источника пешком не получится.
— Думаешь, есть другие способы?
— Просто отдаться на волю ветра.
Соу поспешила вперед, и оставалось лишь следовать за ней — вряд ли ветер уже отпустил бы нас из этой ловушки.
А потом мы услышали ее.
Мелодию Анжея.
Она заставляла Дерево дрожать, словно поступь великана, а затем взмывала вверх многоголосой птичьей стаей, она неторопливо нарастала, чтобы разбиться жалобным плачем, она обволакивала плавной, томительной нежностью, чтобы вдруг вознести к небесам — или обрушить в бездну.
Сны трепетали, изгибая прозрачные стены под ее напором, и точно так же рвалось и трепетало что-то в груди — но в отличие от снов Дерево не держало меня. Кажется, на моих спутниц мелодия действовала так же — мы уже не шли навстречу зову и даже не бежали, а неслись… или он нес нас.
Сложно сказать, насколько чудесно и страшно было слышать все это, но когда я увидел сияющую сферу, окутанную подсвеченными фиолетовым, розовым и голубым потоками эфемерного пара, что свивались спиралями и воронками уходили вглубь, оставалось лишь признать — искусство ученика Розена, несомненно, превосходило мое во много раз.
Очередные аккорды сорвали нас с качающейся ветви, словно засохшие листья, и понесли туда, где старый юноша совершал чудо.
У самых стен сияющего яйца, где скрылся Анжей, напряжение стано нестерпимым. Силы, сворачивающиеся здесь в тугой клубок, трепали нас, словно лоскуты на плаще нищего, но все же не приняли в свой созидающий водоворот. Мы были втянуты внутрь и отброшены в сторону, как ненужный материал.
Мир вокруг был словно соткан из переливающихся
трепещущих полотен изменчивых оттенков. При всем многообразии красок они, тем не менее, не резали глаз дисгармоничностью — да и не могли бы. Здесь не было места чему-то хаотичному, неупорядоченному. Наше появление казалось чернильным пятном на подвенечном платье, настолько сильно оно нарушало воцарившуюся здесь гармонию.Да, мастерство Анжея было велико. Он играл миром на столь высоком уровне, что повторить подобное у меня не вышло бы и через сто лет. Дар его был совершенно другим — вместо изгибов плетений он строил идеальные грани, сложнейшая геометрия которых граничила с хаосом для непосвященного глаза. В ней была чистота — как в прозрачном взгляде ребенка, как в водах горных ручьев, как в морозном воздухе, как в идеальных орбитах планет.
Позади меня громко выдохнула Мегу, тоже проникшаяся творимым чудом. Ведь под тонкими пальцами соединялись воедино хрупкие осколки и дыхание жизни обретало форму. Знакомую нам с Соусейсеки форму. Барасуишио.
Восьмая — или Первая? — оживала в руках своего Отца, бросившего к ногам ее тонкий мир тысяч человеческих грез. Таков был уговор, такой была жертва за нить, выводящую из клубка серых троп кукольного инобытия, бессмертного их посмертия.
Я знал, что могу убить мастера, знал, что могу оборвать творимое чудо и тяжелым ударом разрушить пока что хрупкое стекло его чар. Шагнула вперед и Соу, у которой были свои счеты с учеником ее создателя, шагнула — и остановилась, ощутив мою ладонь на плече.
Удивительно, но Анжей нашел в себе силы обратиться к нам, не оборвав ритуал.
— Бей же, убийца. Бей насмерть, пока она не очнулась и не увидела.
— Нет, мастер. Мы пришли не за этим. — отвечал я.
— Не думаешь, что лучше тебе убить меня, пока не поздно? Не опасаешься той, что победила всех дочерей Розена? Почему?
— Нет, потому что не верю в историю злого ученика. Не верю, что все это сделано из желания превзойти Розена.
— Так трогательно и наивно.
— Я был в ее саду, Анжей, и он отпустил меня.
— Невозможно! — он задрожал, но сумел устоять.
— Закончи, что начал, и будем говорить… мастер.
И мне не пришлось повторять дважды.
Сон содрогнулся. На смену тончайшим переливам мелодии, достойной назваться "музыкой сфер", пришла великая тяжесть. Словно громадные океанические волны сотрясали хрупкую скорлупу ритмичными ударами, отдававшимися в животе. Маг напрягся, вытянувшись над дочерью кривым знаком, тело его словно одеревенело в спазме, а кольцо рук сдерживало могучий поток, льющийся извне в его величайшее творение.
Я не заметил, как сам окутался багрянцем плетения, пока не услышал шепота Тени в ушах. Подобно тому, как могут болеть ноги у смотревших балет, мое тело помимо воли сопереживало напряжению Анжея, и быть может, в некотором смысле со-творяло чудо вместе с ним. Потому что я верил.
Последние аккорды истаяли в воздухе тонким звоном и угас фиолетовый свет. Вздрогнула доселе неподвижная Барасуишио, скрипнула шарнирами и открыла теплые оранжевые глаза.
— Pater… — услышал я ее голос — тихий, чуть хриплый, будто со сна. Впрочем, так оно и было.