Клевета
Шрифт:
Венцом закрытия турнира должен был стать великолепный фейерверк, который предполагалось вечером устроить на плацу. Жители городка заранее залезли на крыши и столпились на склонах холма в предвкушении зрелища, а обитатели замка заполнили крепостную стену. Для гостей были предварительно сооружены трибуны. Магдален, не долго думая, вскочила со своего места рядом с Эдмундом и устроилась на скамейке рядом с Гаем де Жерве. Посреди шума, в разгар всеобщего веселья такой весьма необычный поступок остался не замечен публикой.
Гай учтиво улыбнулся при ее появлении, но в глазах его сквозила настороженность.
— Будет великолепное зрелище, миледи!
— Однажды
— Думаю, сейчас будет не хуже.
Вопль восхищения вырвался у зрителей, когда, брызжа искрами, перед ними возник герб де Брессов — гигантский золотой сокол, казалось, парящий в ночном небе. Почти тут же вслед за ним на небосклоне появились изрыгающий пламя дракон рода де Жерве, роза Ланкастеров, и под конец — лилия французских королей, которую французские рыцари и их дамы встретили восторженными рукоплесканиями.
В это мгновение, воспользовавшись всеобщим шумом, Магдален тихо сказала:
— Если хочешь попрощаться с ребенком, я принесу девочку после заутрени в часовню.
Гай резко повернулся и взглянул на нее сверху вниз — в темноте, нарушенной лишь шипящими и взрывающимися многоцветными огнями, невозможно было разглядеть, что написано у него на лице.
— После заутрени! — и он вновь весь ушел в созерцание фейерверка.
Эдмунд все еще был с гостями, когда Магдален прокралась в прихожую, где Эрин и Марджери храпели возле колыбели. Осторожно вынув из люльки дитя, она завернула его в шерстяное одеяло — на случай, если ночь окажется холодной, и вернулась с ним в спальню. Отсюда по потайному коридору и винтовой лестнице она вышла во внутренний двор. До нее доносились приглушенные голоса подвыпивших, но державшихся пока еще достойно, гостей. Насколько она смогла разобрать, Эдмунд был с ними — вероятно, ему не хотелось идти спать, прежде чем не заснет жена.
Держась в тени, падавшей от стены донжона, Магдален пробралась через двор и шмыгнула в часовню. После улицы, освещенной светом факелов и фейерверка, темнота в часовне была совершенно непроницаемой, и она застыла у тяжелой входной двери, слушая, как бешено колотится сердце и ожидая, когда глаза чуть привыкнут к мраку Неожиданно она увидела, как за алтарем вспыхнула свеча.
— Гай? — шепот показался ей криком — настолько полной была тишина. Магдален шагнула вперед, шаркая комнатными туфлями по каменным плитам. — Гай, это ты?
Свет свечи вынырнул из-за алтаря, и на колоннах заколебалась гигантская тень.
— Я здесь, — голос его звучал мягко и ровно.
Прижав к себе ребенка, она кинулась к нему.
— Я не могла, чтобы ты уехал и не…
— Тсс! — сказал он ласково, привлекая ее к себе и уводя за алтарь. — Давай помолчим.
— Неужели так должно быть? — спросила она, прижимаясь вместе с ребенком к его груди.
— Должно, — приподняв пальцем ее за подбородок, он добавил. — Один поцелуй, последний, душа моя. Я сохраню его в памяти до самой смерти.
Это был ошеломляющий поцелуй Соленые слезы Магдален смешались со знакомым до боли вкусом их слившихся губ. Затем ее влажная щека прижалась к его обветренному лицу; казалось, их тела срослись и развести их невозможно.
Однако ребенок на ее руках жалобно заплакал, и медленно, каждой клеткой переживая мучительную боль разлуки, они оторвались друг от друга. Гай взял из рук
Магдален свою дочь и прижал к себе, вдыхая аромат, исходящий от этого крохотного существа, зарываясь лицом в мягкие щечки. Малюсенькие ручки обхватили лицо Гая, розовый ротик сморщился, делая сосущее движение — казалось, ребенок признает лишь одну-единственную причину для своего пробуждения. Гай протянул палец, и младенец ухватил его в свой миниатюрный, весь покрытый ямочками кулачок.Гай де Жерве последний раз плакал, когда был подростком. Он терял друзей при самых страшных обстоятельствах — на поле боя и вне его. Он потерял свою нежно любимую жену, а перед тем несколько месяцев наблюдал ее жесточайшие страдания. Сейчас он лицом к лицу стоял перед необходимостью навсегда распрощаться со своей второй, еще более страстной любовью. Но он никогда не плакал. В его глазах была мука — мука от мысли, что его маленькая дочь никогда не узнает, кто ее настоящий отец, что ему не суждено услышать ее первое слово и увидеть ее первый робкий шажок. Она никогда не назовет его отцом, и нерастраченная нежность его позднего и от того вдвойне желанного отцовства должна сгинуть бесследно. В нем было столько любви, которую он жаждал подарить малышке, — и от всего этого приходилось отказываться!
— Возьми ее и уходи, — сказал он… наконец… отдав ребенка Магдален и отвернувшись от нее. Затем вновь ушел в тайник за алтарем.
Магдален минуту колебалась, потом повернулась и пошла к двери. Ее горе было слишком велико, чтобы плакать так глубокая рана может долго не кровоточить.
Открыв дубовую дверь, она оказалась в полутьме двора. Аврора снова заплакала, и Магдален начала нежно убаюкивать ее на ходу, быстро поднимаясь по наружной лестнице и теперь уже не заботясь о том, что ее кто-нибудь заметит.
Шарль д'Ориак, стоявший в это время у прохода в большой зал, увидел, как она вышла из часовни, но остался на месте, глядя, как участники турнира, усталые после трех дней сражений и принятых доз мальвазии, мало-помалу один за другим покидают застолье. Припозднившиеся гости не без помощи оруженосцев и пажей проходили мимо него, направляясь к своим спальням. Слуги начали тушить свечи и факелы в зале, и в этот момент Шарль заметил, как из часовни вышел Гай де Жерве и сразу же зашагал в гостевое крыло. Шарль д'Ориак усмехнулся и отправился спать.
Магдален вошла в прихожую, тихо прикрыв за собой дверь. Служанки по-прежнему продолжали храпеть, так и не заметив отсутствия ребенка и Магдален. Положив девочку в колыбель, Магдален оглянулась и увидела, что дверь в спальню открыта и на пороге стоит Эдмунд.
— Где ты была? — шепотом спросил он и, покачнувшись, ухватился рукой за косяк.
— Аврора не спала, — спокойно ответила она. — Я подумала, что небольшая прогулка пойдет ей на пользу. Смотри, она уже спит без задних ног.
— Странная привычка прогуливать ребенка посреди ночи, — проговорил Эдмунд, освобождая ей дорогу. — И куда же ты ходила? Я тут полчаса жду и беспокоюсь, а тебя все нет и нет.
— Я прошлась по внутреннему двору… и заглянула в часовню, — она начала раскалывать волосы, отвернувшись к сундуку из кедрового дерева, на котором лежали ее щетки и гребни.
— В часовню? Посреди ночи, Магдален! — Эдмунд вновь покачнулся и сел на край кровати. Он уже разделся и был в длинной ночной рубашке с открытым воротом.
— Молиться не возбраняется в любое время, разве не так? — ответила она, взяла щетку и начала расчесывать свои темные, соболиного цвета волосы, упавшие на плечи.