Казанова
Шрифт:
В Женеве он остановился в «Весах». Было 20 августа 1760 года. внезапно его взгляд упал на оконное стекло, на котором он прочел вырезанные алмазом слова: «Tu oublierae Henriette» (ты забудешь Анриетту). С ужасной силой он вспомнил то мгновение тридцать лет назад, когда Анриетта написала эти прощальные слова и волосы поднялись у него дыбом. Здесь он жил с ней, пока она не уехала в Прованс, а он в Италию. Разбитый упал он в кресло и предался «тысячам мыслей». Где она, нежная Анриетта, которую он так сильно любил? И что стало с ним, с его жизнью, с его лучшей частью себя?
Это один из тяжелейших мигов самопознания в жизни Казановы. Начиная отсюда эти мгновения самокритики и раскаянья возвращаются все чаще, разумеется только мгновения!
Он
Когда необходимо, он способен даже к благороднейшим чувствам, он лишь меняет их в сказочной спешке, с которой меняет подруг. Ничто не остается при нем надолго, ни доброе, ни дурное. Он был калейдоскопической натурой, козлом отпущения всех возможных ощущений и чувственных впечатлений.
Господин Виллар-Шандье привел шевалье де Сенгальта к Вольтеру, где «его ждали несколько дней».
Разговор между Вольтером и Казановой есть блестящее место в мемуарах и один из знаменитых «диалогов» мировой литературы, остроумная комедия двух протагонистов и хора. Он дает замечательные портреты Вольтера и Казановы, живой обзор главнейших тем литературы и политики того времени, насыщен остроумием обоих, массой острот и блестящих описаний, это школа тщеславия и меткая картина поведения двух литераторов на публике и без нее. Это встреча всемирной славы со славой скандальной, француза и итальянца, поэта и авантюриста, встреча двух людей, представлявших два разных мира, но имевших поразительно много общего, встреча миллионера и ловца удачи, двух спекулянтов, каждый из которых назвался не своим именем: не месье Вольтер и не шевалье де Сенгальт. Оба были мнимыми аристократами. Один был предтечей революции, другой — предвестником реакции, и оба революционизировали, каждый по своей мере, на свой манер и на своем поле, застоявшееся мышление Европы.
Казанова литературно ценился очень мало, а тогда почти ничего — неизвестный провалившийся автор. Вольтер был неоспоримый кумир и патриарх европейской литературы, «единственный». К нему устраивали паломничество, и Казанова приехал тоже.
Вольтер принял его не как блестящего «человека моды», но как курьез, который смешон. Казанова быстро понял, чем можно завоевать расположение великого человека, но понял и цену этого! Он оскорбился тщеславием тщеславнейшего, в то время как Вольтер умудрился сделать из своего обожателя пожизненного врага, правда такого, которого он мог игнорировать.
Эдуард Мейналь, написавший основательное исследование этого разговора, сомневается, что о визите Казановы было сообщено заранее, но считает разговор подлинным, с обычным расхождением некоторых деталей и тем с точным текстом Казановы. Но сцена описана точно, ее историческое значение, ее документальность неоспоримы.
Казанова говорит, что провел часть ночи и весь следующий день после разговора с Вольтером, записывая его, получился целый том, из которого теперь он делает только выдержки.
21 августа 1760 года Казанова был представлен точно, когда Вольтер шел на обед. В своем доме он допускал лишь собственный культ. Толпы любопытных путешественников и иностранцев приносили жертвы его европейской славе. Казанова не был обычным гостем. За пять лет до того побег из-под венецианских Свинцовых Крыш сделал его известным. Некоторые салоны спорили из-за него. Министр Бернис, герцог де Шуазель, курфюрст Клеменс Август просили рассказать о побеге. Он был равен в славе Мильсу. Он был одним из первых глобтроттеров, бродяг по миру. У него была также специфическая бойкая слава прожигателя жизни и игрока. Естественно его репутация тем лучше, чем меньше его знали.
Со временем больше изнашивалась добрая, чем дурная слава.Казанова повел себя у Вольтера с большими претензиями. Туда пришел великий Казанова, шевалье де Сенгальт, знаменитый соблазнитель девушек и мужчин, который грацией своего дерзкого духа уже заслужил классическую репутацию. С первого же мига разговор пошел для него плохо. Как многие остряки, он не переносил острот в свой адрес. Этому способствовали вероятно горечь, плохое настроение и резкий тон, которые против всех своих привычек он встретил в доме Вольтера.
Вольтер встретил его посреди целого двора, что было прекрасным спектаклем, но пришлось не по вкусу Казанове, который более блистал в приватном диалоге, чем на большой сцене. Роль звезды Казанова всегда хотел для себя. У него сразу ухудшилось настроение, когда Вольтер испортил ему его первый комплимент. Грация комплиментов была испытанным средством соблазнения у Казановы.
Это прекраснейшее мгновение моей жизни, господин Вольтер, сказал Казанова. С двадцати лет я Ваш ученик. Мое сердце полно радости от счастья видеть моего учителя.
Мой господин, почитайте меня еще двадцать лет и обещайте по истечении этого срока принести гонорар. Охотно, сказал Казанова, если Вы обещаете меня подождать.
Я даю Вам слово, сказал Вольтер, и охотнее расстанусь с жизнью, чем нарушу его. В течение всего следующего разговора у Казановы была только одна мысль, не показать слабость перед остротами противника. Он постоянно стоял в защите. Он был столь оскорблен, что не хотел повторять визита. Только под давлением Вольтера он согласился три дня обедать с Вольтером один на один. Вольтер также стал более дружественным, демонстрировал настоящий интерес, но держался фамильярно.
Пять дней один за другим авантюрист приходил в «Delices» возле Лозанны и имел пять долгих разговоров с Вольтером, которому было тогда шестьдесят шесть лет, на тридцать лет старше Казановы. В письме к Дюкло, безнравственному романисту, большому моралисту и постоянному секретарю Французской Академии, которому Вольтер рекомендовал кандидатуру Дидро, Вольтер тогда писал: «Я слегка прибаливаю».
Более всего может поразить, что Вольтер выглядит много более любопытным к Казанове, чем Казанова к Вольтеру. Вольтер, блестящий журналист, пытался выжать из Казановы все интересное. Казанова хотел только блистать и наблюдать. Со времени знаменитого побега из-под Свинцовых Крыш Казанова привык всюду возбуждать любопытство. Ему нравилось быть в роли героя дня.
Разговор состоит в основном из вопросов и ответов. Так же и Гете, великий журналист от природы, имел привычку задавать равнодушным иностранцам, привлеченным его славой, вопросы из их рода деятельности, чтобы что-нибудь иметь и от них.
Вольтер сказал, что, как венецианец, Казанова должен знать графа Альгаротти. — Большинство венецианцев его не знают, возразил Казанова. — Тогда, как литератор, сказал Вольтер. — Он знал его семь лет назад в Падуе как почитателя Вольтера, сказал Казанова. — Вольтер, который тогда работал над «Петром Великим», попросил Казанову, чтобы тот, будучи в Падуе, призвал Альгаротти послать ему свои «Письма о России», и осведомился о стиле Альгаротти. — Отвратительный, воскликнул Казанова, полный галлицизмов.
Так комично, что Казанова пишет мемуары на французском, полном латинизмами и итальянизмами. Аббат Лаццарини сказал ему, что из-за чистого стиля он предпочитает Тита Ливия Саллюстию. — Это автор трагедии «Улисс великий?», спросил Вольтер. Казанова тогда должно быть был очень молод. (Когда Лаццарини умер, Казанове было девять лет и он учился писать). Вольтер хотел бы знать его лучше, но узнал Конти, друга Ньютона и сочинителя четырех римских трагедий. Казанова тоже знал и ценил Конти. Ему кажется, что он познакомился с ним только вчера, хотя он был весьма молод, когда узнал Конти. Даже перед Вольтером его не смущала эта неопределенность в возрасте. Он с удовольствием стал бы самым молодым из всего человечества.