Кампучийские хроники
Шрифт:
«Это уже не тот Сайгон, вздыхают старожилы: как тут сейчас бедно, серо и скучно! В шестьдесят третьем… в шестьдесят пятом…
Я терпеливо слушаю эти вздохи и смотрю старожилам прямо в глаза. Разумеется, я верю, что Сайгон был тогда „Парижем Азии“, или „жемчужиной тропиков“, или „столицей света“. Любой публичный дом занятнее фабрики. Всякая хорошо сложенная стриптизёрка доставляет больше эмоций, чем склонившиеся на рисовом поле девушки в остроконечных шляпах, как бы красивы они ни были. Надо просто выбрать точку зрения.
Когда отсюда выгнали американцев, в четырехмиллионном Сайгоне было 285 тысяч проституток, 92 тысячи бездомных сирот и 350 тысяч наркоманов. На одной только улице Катина выстроились один за другим шестьдесят публичных домов, и среди них такие
Проще говоря, существуют разные мерки для таких понятий, как свобода, радость, краски жизни, красота города. В этом нет ничего нового. Странно даже, что столь очевидные вещи приходится время от времени повторять. А надо. Некоторые открыто жалуются на монотонную серость этого города, еще немного — и спросят: стоило ли разгонять поднимавшуюся здесь когда-то милую и веселую дымку?
Сайгон был в американские времена наверняка самым страшным городом Азии, обиталищем зла в конденсированной форме, вызовом человечности. Здесь лучше, чем где-либо в другом месте, можно было бы уразуметь безграничную ненависть группы Пол Пота к большим азиатским городам».
(Веслав Гурницкий — «Песочные часы»)
Я прочитал «Песочные часы» через три года после возвращения из Пномпеня в Москву.
Гурницкий разбередил тогда старые раны памяти, а спустя четверть века побудил в известной степени к написанию этих воспоминаний. Но для поляка — поездка во Вьетнам и Кампучию была поводом написать одну из самых прекрасных публицистических книг прошлого века. Потом он писал, кажется об Эфиопии и других странах.
Я не думаю, что он заболел Индокитаем так же, как заболел им я.
Для меня Кампучия и Пномпень, Вьетнам и Ханой с Сайгоном — не просто страны и города, в которых довелось жить и работать… Это нечто большее. Это те недолгие периоды жизни, когда моя подружка Судьба была умопомрачительно очарована моей беспечностью и полнейшим равнодушием к её очаровательной улыбке. Возможно потом, она обиделась на моё пренебрежение к ней. Стала дуться и ворчать…
Но всё это будет потом. Когда я вернусь в черно-белый формат московской жизни.
Глава одиннадцатая
Два сталинских сокола
Сентябрь 1980 года. Сайгон
А сейчас мы Пашкой идём по рю Катина, бывшей улице «красных фонарей», которая сегодня усеяна антикварными лавками, витрины которых заставлены кхмерскими бронзовыми статуэтками Будды и его небесных танцовщиц-апсар.
Нигде так не ощущаешь разграбления Кампучии, как в этом городе, где можно купить всё, начиная от американской винтовки М-16 до антикварной китайской вазы эпохи Минь.
Здесь можно не спрашивать о том, где раздобыть подружку на ночь. Лавка располагается на первом этаже, а второй
и третий у всякого ценителя «пикассо-вьетнамъен» — это личные апартаменты, в которых водятся такие яркие «бабочки», что…Как писал незабвенный наш Владимир Владимирович Маяковский:
«…не девицы, а растрата! Раз, взглянув на этих дев, Каждый может стать кастратом, На века охолодев!»Но в отличие от Мишеля Уэльбека, который тогда ещё был никому неизвестным двадцатидвухлетним французом, весьма далеким от звания теоретика «секс-марксизма» нас как-то не занимала эта проблема. В данный момент.
Вообще-то она нас занимала, как молодых здоровых мужчин, которые должны регулярно жить с женщинами, но в данный момент…
В карманах у нас полно денег, достаточных для оплаты секс-услуг, но сейчас у нас другие заботы. О двух пропавших ящиках с бесценной киноплёнкой «Кодак», запасными аккумуляторами и прочей необходимой для работы дребеденью. Мы молоды, полны задора, желания снимать кино и становиться знаменитыми.
«Ну а девушки? А девушки потом!» Ну, чем тебе не два сталинских сокола? «А ты живёшь, как звезда, микрорайон как Бродвей. Твоя жена у лотка, но для тебя топ-модель. И кто-то ищет тебя не для того чтоб любить. За пару сотен всего готов ты просто убить. А ты беги, беги, беги Вдоль Лопань-реки, Как будто набережной Темзы, Как будто жизнь впереди. А ты возьми, возьми сберкассу, Как Лондонский банк. И завали президента. Ukrainian fuck».Глава двенадцатая
Очень вежливые земляки
Сентябрь 1980 года. Сайгон.
Представительство «Аэрофлота» располагается напротив самого знаменитого сайгонского отеля «Рекс», (тогда он назывался «Бентхань», но потом с переходом от военно-бюроктратического социализма к рыночному хозяйствованию под руководство компартии, всем отелям Сайгона, кажется, вернули прежние имена).
В 1994 году, когда Игорь Т. работал собкором «Правды» во Вьетнаме «Рекс», «Мажестик», «Каравелла», «Палас» и другие отели в центре Сайгона стали недоступны своей ценой. Новые бизнесмены из Гонконга, Сингапура, Японии, Германии, Франции вытеснили товарищей из бывшего социалистического лагеря. Хотя в Сайгоне, если очень сильно захотеть всегда можно было сыскать меблированные комнаты по сходной цене — долларов за 20 в сутки. Можно с «ночными бабочками», но в два раза дороже.
Сегодня русские нувориши могут прогулять за недельку в Куршавеле 150 тысяч евро. За такие деньги можно, пожалуй, перетрахать весь Сайгон.
«И если утром проснёшься, то я удивлюсь. А если ночью вернёшься, то, вероятно, напьюсь. И что тебе мне сказать, что ты это я. Обыкновенный пацан — душа нараспашку, за душою голяк. А ты беги, беги, беги Вдоль Лопань-реки, Как будто набережной Темзы, Как будто жизнь впереди. А ты возьми, возьми сберкассу, Как Лондонский банк. И завали президента. Ukrainian fuck».