Каменный меч
Шрифт:
Он понял всё. Сразу. И, посмотрев на Мурта и Гнариуса, покачал головой, извиняясь.
Они ободряюще улыбнулись в ответ. И достали оружие. Мурт — серебристый хлыст и сверкнувший синевой кинжал. Гнариус — отполированную до блеска палочку из тёмного дерева.
Сергей тоже улыбнулся и вытянул из ножен меч. Оглядел слегка изогнутое лезвие, украшенное орнаментом из рук, держащих друг друга за запястья. Любовно погладил своё оружие. В последний раз.
Они были подлинными героями. И совершили невозможное. Продержались почти двадцать секунд.
Глава 17
Сначала
Он мог бы гордиться собой. Он и гордился, насколько это было возможно при предельной концентрации. Никогда ещё его словесные формулы не были так точны, а эмоции и ощущения — так совершенны.
Как музыкант в состоянии абсолютного вдохновения, он упивался тем, как естественно протекал процесс сотворения чего-то сложнейшего и прекраснейшего. Он упивался собственной магией.
И, наверное, поэтому не сразу заметил главное. Всё его волшебство получалось сколь могучим и совершенным, столь и бессмысленным. Бесплодным. Почти издевательски растворялось в пустоте, будто никогда и не было сотворено. В пустоте ужасной, непоколебимой, непредставимо равнодушной. В пустоте, рядом с которой не только действие, но даже сама мысль, само желание изменить что-то, казались постыдно неуместными, нелепыми.
Сначала, окрылённый своим вдохновением, он отрицал это, отгонял, как назойливую муху. Но наступил момент, когда отрицать стало невозможно.
И тогда он впал в шок. Он думал, что был готов ко всему. Но как можно было приготовиться к такому — не к трудностям, не к борьбе, а к абсолютной, безликой и бесплодной пустоте, самой своей сутью поглощающей страсть, желание, готовность? Не противостоящей его магии, а лишь равнодушно обтекающей её, не обращающей никакого внимания?
Он застыл. И мир вокруг стал меняться. Из высших, потусторонних форм и слоёв, он становился обычным. Холодным камнем под коленями. Холодным пещерным воздухом.
Его концентрация ушла. Ошеломлённый, опустошённый, он сидел на камне, как мог бы сидеть любой другой.
Вокруг царствовала опасность. И сонмы монстров несли смерть. Но он не замечал этого. Он был предан тем, на что положил всю жизнь. Своей магией.
С осознанием этого пришла ярость. Разрывающая, удушающая. В исступлении, он закричал. Завопил, как последний дикарь, и начал бить кулаками скалу, разбивая кожу, мясо и кости.
«Вввыы…. Вы!!!!!!!!!!!!!!! Вы… смеете?… Или смеётесь?…»
Мысли были рваными, неоформленными, и таким же рваным криком превращались в такие же рваные слова.
«Вввыы…. Вы!!!!!!!!!!!!!!! Ничтожества! Жалкие ничтожества! Отворачиваетесь от моей магии, делаете вид, что её не существует! Великие, бесстрастные, недостижимые, недоступные!»
Руд кричал. Колотил по скале, разбивая кулаки. И не замечал ничего вокруг. Не замечал, как погибали его друзья. Не замечал, что остался абсолютно один.
Не замечал, что даол-уразод, ринувшиеся на него, совершенно беззащитного, с воплями отскочили обратно. Что потом они начали умирать, бешено,
изо всех сил пытаясь пробить неведомо откуда взявшийся, непроницаемый, незримый барьер.Руд не видел этого.
Руд кричал.
«Вввыы…. Вы!!!!!!!!!!!!!!! Недостижимые, недоступные — как же! Вы… мелкие… мелочные!!!! Испуганный, отчаявшийся народ украл какие-то камешки… да даже не украл, подумаешь, снял и перенёс на пару-тройку лиг к востоку!.. И что?! Что??!! Они должны умереть?! Сдохнуть?! Все, разом?! Разорванные, осквернённые наимерзейшими монстрами?! И только потому, что вы… ОБИДЕЛИСЬ. Из-за своих камешков — обиделись! Как дети, у которых отняли игрушки! Да, вот вы кто! Вы — дети! Безмозглые сосунки! Вы орёте, прыгаете и показываете пальцами! Вам плевать на всё, кроме ваших игрушек! Кроме своей обиды! Вы даже не можете подумать, чтобы простить…»
А ты?
Это не было словами — лишь голым смыслом, информацией, лишённой формы и звучания. Однако, при этом наполненной ярким, однозначным… чистым содержанием. Содержанием, которое нельзя было не воспринять. Нельзя не понять.
«…простить… Что?! Что? Откуда… откуда это? Кто это?… Кто…»
А ты? Ты?
«Что… Кто… Что я? Что — я?!»
Ты простил их?
«Я… Что?? Простил их?.. Я… Что это значит?.. Что это значит?! Я никогда не осуждал их! Не осуждал… Я понимал… угрозу… необходимость…»
Ты отринул из-за этого путь своего народа? Ты поступил бы на месте тех, первых, по-другому?
«Я… нет… Да… Да. Да! И что?! Они сделали свой выбор! Я — свой! Каждый имеет право выбирать! Я не осуждаю их!»
И не прощаешь.
«Я… Я…»
Только отстраняешься.
«Я?! Отстраняюсь?! Я борюсь за них! Изо всех сил!»
За них? Или за настоящее чудо?
«Я… что? Чт-то?..»
Ты хочешь совершить настоящее чудо?
«Я…»
Совершить настоящее чудо — твоя мечта?
«Да…»
Ты простил их?
«Н-не… не знаю… это…»
Ты не простил их.
«Н-н… нет…»
Ты не простил их. Но требуешь простить их. Разве это справедливо?
«Я… я…»
Разве справедливо?
Руд вновь застыл в ошеломлённом безмолвии. Но на сей раз никакая ярость не могла прийти на помощь. Не на кого было злиться. Не на кого обижаться. Ничьей вины не осталось. Ничьей.
С осознанием этого пришёл стыд. Разрывающий. Удушающий. В исступлении, Руд вцепился в лицо искалеченными руками. И заплакал. Зарыдал, завыл — страшно, судорожно. Сжигая себя изнутри.
Когда всё лишнее сгорело, Руд перестал плакать. Он понял. Он совершил ошибку. И должен был её исправить.
Руд видел. Четыре века назад. Два десятка гномов, стоящих в этой пещере. Смотрящих на каменный меч. И Семь Самоцветов, сияющих в этом мече. Их сияние нельзя было сравнить ни с чем. И, в первую очередь, его нельзя было сравнить с сиянием Семи Самоцветов на центральной площади Рифтрана. Вынутые из каменного меча, они теряли примерно четверть яркости. И девяносто девять сотых чуда. Больше не было танца. Не было сплетения ярких цветов вокруг чёрного, сколь прекрасного, столь и невозможного. Не было фонтана мощной, неодолимой, тонкой, хрупкой красоты. Великой красоты. Красоты, при виде которой боги становились детьми. И смеялись, позабыв обо всём.