Каменный ангел
Шрифт:
Кто бы мог подумать, что он так поступит? Когда Люк Маквити сказал мне об этом, я ушам своим не поверила. О, как ликовал город, услышав такие вести. Дифирамбы в «Манавакском вестнике». «Джейсон Карри, один из основателей города, неизменный меценат и общественный деятель, сделал последний прекрасный…» И так далее. Через год за рекой Вачаквой началось строительство Мемориального парка Карри. Карликовые дубы выкорчевали, траву постригли, и вот уже петуньи в почти идеально круглых клумбах провозглашают бессмертие отца волнистыми фиолетовыми и розовыми лепестками. По сей день ненавижу петуньи.
Мне
Впрочем, Джейсону Карри не суждено было увидеть моего второго сына и узнать о том, что на свет появился мальчик его мечты, пусть и спустя целое поколение.
— Все в порядке, мама? — Голос Дорис. — Через минутку-другую сядем ужинать. Марв только зашел.
— Как думаешь, Стив возьмет дубовое кресло? — спрашиваю я, ибо намереваюсь оставить его внуку.
Дорис, похоже, в этом не уверена.
— Ну, я не знаю. Он обставляет квартиру в стиле датского модерна, кресло может и не вписаться.
Датский модерн? Мир полон загадок, но я не стану спрашивать. Она только и ждет повода выставить меня пережитком прошлого.
— Какая мне разница. Просто подумала, вдруг захочет. Мне нужно четко знать, кому что достанется. Никогда не стоит бросать вещи на произвол судьбы.
— Вы ж всегда обещались, что дубовое кресло нам с Марвом достанется, — обиженно говорит Дорис.
Вечно она глаголы путает. Но до чего же хитра!
— Никогда я такого не говорила.
Она пожимает плечами.
— Поступайте как знаете. Но вы так говорили тысячу раз.
— Коричневый кувшин я хочу оставить Тине.
— Я знаю. Вы уже много лет ей это твердите.
— Да, твержу. Потому что хочу распорядиться своими вещами, чтобы не было никаких вопросов. В любом случае пока еще я ничего никому не раздаю. Просто готовлюсь к последнему дню. Но наступит он не завтра, это я тебе обещаю. Так что не думай.
— Никто, кроме вас, никогда об этом и не думает, — говорит она. — Вы бы хоть не говорили так при Марве. Это его огорчает.
— Не волнуйся за Марвина, — я говорю резко, бросая слова, словно карты на стол. — Уж его-то ничто не способно огорчить, даже то, что случилось с его родным братом.
Лицо Дорис на моих глазах становится совсем незнакомым.
— О Господи, — ее крик напоминает звук жестяной дудки. — Ему шестьдесят четыре года, и у него язва желудка. Вы не знаете, от чего язвы появляются?
— Полагаю, от меня. Ты это хотела сказать? Ну конечно, надо же на кого-то свалить вину. Что ж, я не возражаю. От меня так от меня.
— Давайте не будем об этом. Толку-то. Простите меня — ну все, мир? Простите меня и все. А сейчас посидите спокойно. Скоро пойдем ужинать.
Я совсем обессилела и рада сменить тему. Не буду уподобляться сварливым старухам, не доставлю ей такого счастья. Сделаю ответное усилие и буду сговорчивой.
— Тина придет на ужин? — Вполне безопасный вопрос. Мы обе так любим девочку, и это единственная тема, по которой у нас всегда полное согласие.
Дорис смотрит на меня широко раскрытыми глазами, как будто предвещая наступление момента истины. Затем отводит
взгляд.— Тина уехала. Уж месяц как на Востоке работает.
Конечно. Ну конечно. Мне так стыдно, что я даже не могу взглянуть ей в глаза.
— Да-да. Из головы выскочило, уж не знаю как.
Дорис идет на кухню, и я слышу, как она жалуется Марвину. Она даже не пытается говорить тише.
— Теперь мы забыли, что Тина уехала…
Как я умудрилась сохранить хороший слух? Иногда мне хочется, чтобы он притупился, чтобы все голоса слились в моих ушах в единый гул, где не разобрать слов. Правда, и это была бы пытка — все время гадать, что про меня говорят.
— Надо с ней объясниться, — говорит Марвин. — Приятного мало, а что делать.
Затем, к моему ужасу, его голос, такой низкий и спокойный, вдруг становится пронзительным и растерянными.
— Что я скажу ей, Дорис? Как ее убедить? Дорис не отвечает ему. Она лишь снова и снова повторяет любимое словечко всех матерей:
— Ну ладно, ладно.
Мое сердце, того гляди, выпрыгнет из груди. Я даже не знаю, что именно так пугает меня. Марвин появляется в гостиной.
— Как самочувствие, мама?
— Хорошо. Все хорошо, спасибо.
Вежливый ответ на все случаи жизни, хоть бы ты даже дух испускал. Но сейчас он помогает мне уйти от разговора с сыном, что бы ни было у него на уме.
— Марвин, я оставила сигареты наверху. Будь добр, сходи за ними.
— Он очень устал, — говорит появившаяся в дверях Дорис. — Я сама.
— Все нормально, — говорит Марвин. — Не так уж я и устал. Сам схожу.
Они мешкают в дверях, пытаясь разобраться, кто из них идет наверх.
— Знала бы, что это так хлопотно, — холодно произношу я, — никогда бы не стала просить.
— О Господи, опять двадцать пять, — говорит Марвин и, тяжело ступая, уходит.
— Кашлять-то ночами как плохо стали, — корит меня Дорис. — Ох, не доведут до добра эти ваши сигареты.
— Учитывая мой возраст, я, пожалуй, рискну.
Она мрачно смотрит на меня. Ужин проходит спокойно. Я ем с удовольствием. У меня почти всегда отменный аппетит. Я всю жизнь была уверена, что с человеком не может случиться ничего плохого, если он хорошо ест. Дорис запекла в духовке говядину, и мне достались кусочки из середины — она знает, что я люблю слегка недопеченное мясо розовато— коричневого оттенка. Подливка у нее получается чудесная — что есть, то есть. Никаких комков, и всегда ровного коричневого цвета. На десерт — персиковый пирог. Я съедаю два куска. Корочка у него слегка толще, чем у моих пирогов, и не такая воздушная, но все равно вкусно.
— Мы тут в кино хотели сходить, — говорит Дорис за чашкой кофе. — Я попросила соседку зайти, вдруг вам помощь понадобится. Вы не против?
Я напрягаюсь.
— Ты считаешь, мне нужна няня, как ребенку?
— Да разве ж в этом дело? — быстро говорит Дорис. — Вдруг вы упадете, или, не дай Бог, приступ с желчным пузырем случится, как в прошлом месяце? Джилл — очень милая девушка, она вам не помешает. Посидит, посмотрит телевизор — вдруг вы…
— Нет! — Я перехожу на крик, а глаза мои превращаются в горячие источники, из глубин которых поднимается пар возмущения. — Не потерплю! Ни за что!