Чтение онлайн

— О как! — невесело улыбнулся Сотник. — Ну и…

— Чернях с Сарветом брякнули у князя, будто возле убитого Егория Холма Огородного твой след видели. Дескать, надо тебя прищучить, да заставить отслужить свой грех.

Извек напрягся, но глаза держал весёлыми. Спешно соображал, мог ли оставить следы на утоптанной земле. Ничего не подозревающий Микулка тем временем продолжал:

— Владимир уж было согласился отдать им тебя на наказание, да наши вовремя обмолвились, что тебя в то время на дальнюю засеку посылали. Потом и воевода припомнил, что ты на следующий день, утром вернулся и при Егории оказаться никак не мог. Так что остались они с хреном от пожилого зайца.

Но думки свои, псячьи, наверняка не оставили. Ты бы остерёгся что ли, да почаще пред княжьи очи появлялся, глядишь Красно Солнце сподобится, да чином одарит. Кое—кто из врагов хвосты бы маленько поджал, поутих, а то и вовсе языки свои в дупы позасовывал.

Сотник незаметно перевёл дух, хмыкнул, сводя всё к шутке.

— Чины говоришь? А на кой они мне? Меня и так любая собака Сотником кличет, чем не чин? Чай, не мелочь какая… цельный сотник! Хотя мне и в десятниках не скушно!

— Да ты же, ежели бы не твой характер, давно бы тысяцким стал.

— Как княжьи псы Добрыня и Путята? — прищурился Сотник.

— Как Извек! — недовольно пояснил Микулка. — А так нажил себе врагов целую свору и мыкаешься из—за их козней, как неприкаянный. Чернях вон, сука, дерьмом весь исходит, придумывая как тебя извести. Сам, скотина скотиной, ничего, кроме как к князю ластиться, не умеет, а ходит в любимчиках. Ты же, как пробитая лодья, едва на плаву держишься.

— Ну, не так, чтобы совсем еле держусь… — пожал плечами Извек. — Люди же знают, кто есть кто.

— Так то люди. Люди всегда всё знают, да только толку от этого мало. А князь, если бы не любил кулачные потехи, давно бы прислушался к Черняховским паскудствам и заслал бы тебя на веки вечные в какую—нибудь глухую засеку. А так конечно! Любит наше Солнышко поглазеть на своего надёжу—бойца, кувыркающего всех подряд, от цареградских поединщиков до мордоворотов ярла Якуна и заезжих новгородских силачей. Особливо после того, как ты, с перепою, да с недосыпу, повалял Ваську Буслаева. Только привечает тебя, как бойца—кулачника. А достойно ли тебя такое?

— Да знаю, — досадливо поморщился Сотник. — Думаешь мне нравится в потешных бойцах ходить? Однако, при нынешних песнях, уж лучше в потешных ходить, чем в тысяцкие лезть.

Кулак Микулки грохнул по столу.

— Эт почему же!

— А потому, — спокойно проговорил Сотник, глядя парню в глаза. — Что ИЗВЕК никому, никогда гузнище не лизал! И, пока жив, делать этого не будет! Ни Черняхам, ни Сарветам, ни князю!

Микулка огляделся, убеждаясь, нет ли чужих ушей, и уже печально качнул головой.

— И это люди знают. Кое—кто даже завидует, хотя и катается по жизни, как сыр по салу. Но тебя буяна всё равно жалко…

— А вы себя жалейте, — оборвал Извек. — Мне и так гоже. Пока голова и руки есть, я сам о себе позабочусь. А коль совсем припечет, так брошу всё, да сам подамся в глушь, в леса, в земли дальнодорожные. И плевать мне на всю эту засупонную возню.

Сотник одним глотком допил содержимое кружки и ткнув денежку в трещину столешницы, шагнул к выходу. Микулка печально смотрел вслед. Когда стукнула тяжёлая дверь, куснул губу и толи обиженно, толи с досадой проворчал:

— Эх, гой еси, добрый молодец… Всем бы таку быть, или хоть полтаку, то—то Русь была бы… А тут, при Красном Солнце одни подпевалы, воры да наушники. С ними, сволочами, разве Русь возвеличишь!..

Утром, на княжьем дворе, Извек приметил ещё нескольких дружинников с плоскими крестами на груди. Поморщился от убогой замены гривнам [28]

и оберегам. Большинство же прятали жестянки нового бога под рубаху, стыдились. Так, видать и будет, подумал Сотник, быть кресту вечно припрятанным нательным знаком, который никто не повесит на грудь открыто, гордо, во славу почитаемого и любимого бога.

После построения, воевода подозвал Извека и, разя вчерашним перегаром, медленно проговорил:

— Кого, из скороходов, способней послать за грамотой?

— А далеко ли ехать?

— До торжища, — уточнил воевода. — Там надлежит встретить посыльного, из шёлкового обоза. По заветному слову получить грамоту и обратно. Грамота из Царьграда. Видать, дюже важная, а мои все при деле, никого отпускать не велено.

— Тогда сам и слетаю. — предложил Сотник.

Воевода задумался, подвигал губами, наконец кивнул.

— А почему бы нет? Слетай, пока тебя при дворе с какашками не съели! Коник у тебя скорый, руки не из задницы растут, да и с мечом небось управишься.

Извек промолчал насмешливой похвале, выжидающе смотрел в глаза. Воевода тем временем выудил из—за пазухи знак княжьего посыльного, вложил дружиннику в руку и, понизив голос до шёпота, проговорил тайное слово.

Сотник ухмыльнулся, повторил всё в точности и, отпущенный удовлетворённым кивком, двинулся со двора. На выходе встретил Лёшку Поповича, поздоровался, но тот, погружённый в себя, не ответил. Угрюмо прошёл мимо, уткнув тоскливый взгляд в землю. Не иначе, как опять зазноба не приветила, подумал Извек. Сзади послышались торопливые шаги. Догнали Эрзя с Мокшей.

— Опять отсылают? Далёко? — пропыхтел Мокша.

— Да на торжище надо слетать.

Эрзя внимательно глянул на Извека, двинул усами.

— С собой не возьмёшь? А то тоскливо тут что—то. Прогуляться бы…

— Велено одному.

— Ну, тогда хоть до околицы проводим, — хитро прищурился Мокша. — У нас с Эрзёй кувшинчик сладкого ромейского припасён, как раз проводить хватит.

— Гоже! — рассмеялся Извек. — От сладкого ромейского, да при нашей кислой жизни, разве откажешься.

Не спеша дошли до дома, оседлали коней. Сотник заметил как оба пристегнули к сёдлам колчаны с луками и охотничьими стрелами. После проводов, небось, свернут поохотиться, руку потешить, да глаз проверить.

Выехали. Мокша откупорил полуведёрный кувшин и, соорудив на лице подобие серьёзности, подражая интонациям Сарвета изрёк:

— Да пребудет ещё при нашей жизни то, что обещано нам после оной!

Под смешки друзей ливанул из кувшина в раскрытую пасть, передал вино Эрзе. Тот размашисто перекрестил кувшин снизу вверх и тоже вознёс взор к небу.

— И да снизойдёт на нас благодать… То—то нам похорошеет!

Содержимое кувшина уменьшилось ещё раз и сосуд перекочевал к Извеку.

— И да упокоится душа Егория — Холма Огородного, и да простит ему бог все его прегрешения, вольные и невольные!..

— Тако бысть, тако есть, тако будет! — с хохотом докончили Эрзя с Мокшей.

Кувшин вновь пошёл по кругу. Прозвучали здравицы друзьям, врагам, бабке Агафье, Деду Пильгую и верным коням, кои несут столь славных ратоборцев. Когда настало время прощаться, все трое были уже изрядно навеселе. Хлопнув по рукам, разъехались. Друзья неспешно свернули в поле, а Сотник пустил коня в галоп, чтобы встречный ветер выдул из головы лишний хмель. В перелеске Ворон пошёл рысцой, но Извек уже почувствовал, что маленько растрясся.