Измор
Шрифт:
Так, подвергнув все сомнению, мы можем прийти к выводу, что нет ни земли, ни неба, ни Бога, ни нашего собственного тела, ни потребности в пустой болтовне. Но при этом обязательно что-то останется. Что же останется? Останется наше сомнение – верный признак того, что мы мыслим. И вот тогда мы можем утверждать, что существуем и затем, возвращаясь сейчас с орбиты на землю, мы можем это смело установить. А существуем мы за счет того, что мыслим; прийти же к этому осознанию нам помогает язык, который поныне уродуется сплетнями и суетливым соцсоревнованием за авторитет. Здесь мы констатируем, что главный кошмар говорения – безъязыкость, которая примеряет на себя маску болтовни, похоти и прочего вожделенного греха, заменяя глубокое размышление на мысли вслух.
Отсюда нам становится ясно декартовское выражение: «cogito ergo sum» [10]. И если вы усомнитесь в истинности этого
Между тем исходя из вышеописанного, нам стоит заметить влияние бездумья на «свободу» развратного языка, который тотчас начинает манипулировать человеком, что в принципе звучит чудаковато, но не менее правдиво. Утопая в гадливом переизбытке разговоров, мы не замечаем, как наш язык начинает жить своей жизнью, превращая целомудрие в тошнотворный поток мыслей, не имеющий формы, которым движет эгоцентризм, желание что компенсирует общественное невнимание к какой-либо личности. А затем наша речь становится безудержной болтовней, которую всякий человек старается избегать, поскольку знает, что если речь не имеет лаконичности, то она не существует, потому что не имеет содержания и цели, а значит сказано по глупости, чтобы не разучиться говорить.
Неконтролируемое желание языка в перманентном произношении слов, делает человека зависимым от собственного тщеславия. И по итогу, такой образ мышления обращает человека в подобие телевизора, то есть в технику, у которой нет самоцели, поскольку эта цель задается кем-то другим.
В данном суждении, вопреки последующим вопросам и критике нам следует ответить, хотя язык сочетает собою всю мудрость и опыт прошедших поколений, отнюдь не менее важным остается постоянное управление и самоконтроль главным образом не за собой, а за языком. Полагаю, эта мысль вызывает у вас критику, но дело обстоит так, что как бы вы этому не противились, но жизнь языка и человека отдельна, поскольку конституция языка неосознаваема сама по себе. Подобно тому как человеком движут сознательные и бессознательные явления, в быту мы можем убедиться непроизвольности языка и речи в целом. Зачастую люди говорят не то, что хотели и исправляются, что обычно называется «Оговоркой по Фрейду». Например, председатель, открывая конференцию, которая ему почему-то неприятна, неожиданно для себя и окружающих говорит: «Позвольте считать конференцию закрытой».
Предположу, что не будет преувеличением сказать о природной связи языка и бессознательного, ибо в подобных случаях язык является языком других мотивов, что таятся в бессознательном. Тем не менее, это не отменяет того, что язык определяет форму мышления, или же как сложноструктурированная форма мышления. Однако с учетом написанного, все это в лишний раз заключает «гармонию» языка и мышления, которые хоть и кажутся столь далекими понятиями, но походят на две стороны треугольника: разделенные основанием, они сходятся у вершины. Вершиной выступает как сама обыкновенность слова, так и его сила.
II. Внутри кошмара
Представляется полезным более насыщенно поговорить о самом кошмаре постчеловека. Переходя к этому обсуждению, значимым здесь представляется актуализация прообраза настоящего и будущего общества.
Не будет преувеличением сказать, что именно за лицом современности скрывается нечто другое, имущее свой мотив сжатости и массового упрощения: продуктов потребления, контента, кинофильмов и вообще информации. Вероятно, остались лишь единицы людей коим невдомек, что ныне ведется информационная психвойна, сражение между продуктом и потребителем, сражение между писателя и публицистами старого и нового времени. И мне не хотелось мусолить эту тему, если бы не дискуссии, что ведутся о так называемой последующей «смерти человека в эпоху киберпанка». Ведутся же эти дискуссии теми, кто все еще противостоит постмодерну, дескать, таких как я, однако дело и одновременно проблема здесь состоит
в другом.Во-первых, мне не угодно считаться себя противником постмодерна. Солидарен, многое из того что было сказано есть тому контраргумент. Однако, как бы мне не хотелось ассоциироваться с консервативными взглядами, что, безусловно, правда, и как бы меня не тянуло к старомодности, я являюсь рожденным в эпоху современности. В эпоху безжидкостных метафор и аморальных цитат. Все мое существо притягивается к сие династии, но оно сближается лишь ради того, чтобы испытывать отвращение!
Обобщенно говоря и держась тематики, самый феномен состоит в грубом и резком переходе человечества в дальнейшую эпоху. Многое из происходящего поныне испытывает невероятный кошмар, чаще конфликтует между собой. Кошмар здесь надлежит фиксировать в том, как мы боремся за картину будущего и сильны ли обе стороны. Важно сказать, что мы до сих пор даем отпор, противоборствуем друг с другом ради того, чтобы культура сохранила естественность, даже в техногенном прообразе.
Во-вторых, по достижению точки прогресса наша цивилизация – неважно, когда конкретно это случилось – решило отойти от привычных норм и этических именно не насовсем, а, как ни странно, на определенный градус «сдать» свои позиции в умопостижении; поскольку в XXI – это век гипертекста, заключающий, что все на свете уже давно изобретено, философия в определенном значении постигнута, физика достигла своих высот, и все более ориентируется на техногенность мира. Поэтому староверы-писатели считают, что человечество друг за другом, вскользь, переходит к новейшему образу жизни и мышления – мышления быстрого, но радикального, колкого как еж.
Повторюсь, что сложно датировать тот момент, когда именно мир стал ультрасовременным. Можно предположить, что зарождение интернета стало отсчетным моментом в истории. В более спокойных дискуссиях рано или поздно поднимается этот вопрос, поскольку дебатирующие стороны заинтересованы в выяснении связи между ярко выраженном застое культуры и характером современности. При этом оказывается, что еще не все потеряно и люди науки видят потенциал в нашем поколении, но при этом говорят о фамильярности и его скоропостижности без должного контроля. Впрочем, это правильная точка зрения, так как в основе порядка лежит контроль не только правовой, но и контроль мировоззрения.
Замечу в скобках, что все это уже суммировалось как культурное самоистощение. И действительно, специфическое отражение культуры сложено в том, что она потребляет. Проще говоря, мы есть – то, что мы потребляем, как и то, что мы являемся тем, что зреем. Но о последним мы поговорим позже, поскольку о нем следует упомянуть, разбирая тему безъязыкости, нежели говоря о истощении.
В истинности первого утверждения нет сомнения ввиду того, что для должного развития самой культуры общества и индивидуума надлежит не только саморазвитие, употребление знания, но и помимо «пропуска» знаний чрез себя, ими же создавать что-либо (себя?), тем самым духовно прогрессировать относительно мышления, создавать культуру, тогда новейший опыт будет culturae per linguam [лат. культурой в языке]. Ведь любое творческое и авторское произведение сходятся в одном – они отдают и создают новейший, быть может, субъективный опыт, вместе с тем дополняющий наш априорный опыт мышления. Мысли вне и без языка. Мы мыслим потому что говорим. Самый же образ говорения являет нас как акт обнаружения факт самосознания. Это положение числится за Декартом, о котором мы говорили в введении в кошмар, которое следовало бы раскрыть так. М. Хайдеггер [12] поясняет это положение так:
«Я есмь сущее, чей способ бытия состоит в представлении, таким образом, что это представление выставляет в представленность вместе и самого представляющего».
В сущности, это значит, что существование осмысляется не только чрез мышление [сомнение], но и посредством мировосприятия. Установлено, что мироощущение личности формируется путем усвоения, или присвоения, индивидом социально выработанного опыта. Необходимо дополнить это положение антитезой, указать и зафиксировать на негативное начало истощения, а именно: излом мировоззрения как системы ценностей происходит в момент информативного, то есть культурного застоя, когда общество не утилизирует, а поглощает переваренный и использованный продукт.