Шрифт:
Глава 1
Побег из Гольхема
Из окна были видны Альпы. Настоящие. В зимней полутьме их очертания казались размытыми, а немецкие домики, словно сдобная выпечка, украшенная праздничным цветным сахаром, просились на стол к чаю.
«Сказка, – подумалось мне. – Наверняка в той избухе, где вокруг двери мигают гирлянды, до сих пор живут братья Гримм. Или, что более вероятно, их призраки. По ночам, особенно ближе к Новому году, они начинают шалить. Например, открывают дверцы старого посудного шкафа, где хранится выпивка. А если учесть, что старший брат Гримм, Якоб, родился 4 января, то сейчас, в канун новогодних празднеств, он должен быть особенно активным. Представляю, как
Крупные снежные хлопья без лишней суеты кружились за окном, как опытные балерины на юбилейном спектакле. В доме моей подруги Кати, к которой мы приехали на Новый год из Москвы, было тихо и темно. Катерина, сраженная беременностью, спала в дальней комнате. Ее муж Дима, безмолвный труженик и эталон семьянина, уехал в соседнюю деревушку за продуктами. Местный супермаркет не устраивал Катерину скупостью ассортимента, к праздничному столу она хотела свежей спаржи и настоящей русской сметаны. Мой муж Антон и пятилетний сын Гриша дрыхли без задних ног в гостевой.
С Антоном Гришка всегда спал долго и сладко, что не удивительно, ибо мой муж обладал великим талантом усыплять все живое вокруг. Когда он возвращался с работы, свекровь начинала зевать, а ребенок капризничать – ко сну. Мы приходили в гости – и через полчаса я замечала, что хозяева не так разговорчивы и веселы, как в начале нашего визита, а все больше трут глаза и норовят устроиться поудобней в кресле. Растения в комнате, где долго находился Антон, закрывали сочные бутоны и уютно складывали листочки вне зависимости от времени суток. Кошки рядом с ним млели, томно щурили глаза и, свернувшись клубочком на коленях моего супруга, принимались громко утробно мурлыкать. Я давно предлагала Антону начать извлекать выгоду из своего таланта. Например, можно было бы организовать специальную службу по усыплению младенцев. Стоило моему мужу просто войти в дом, сесть на диван – и через пять минут самый непоседливый сорванец уже клевал бы носом.
Поежившись перед открытой форточкой, я вытянула рукава Катькиной вязаной кофты так, что руки полностью спрятались. Есть такие чудесные вязаные кофты, которые живут вечно, растягиваются на три-четыре размера и всегда рады обнять и согреть, как толстые пожилые тетушки.
Я взяла стоящую на кухонной мойке недопитую бутылку мартини, спрятала ее в серых пушистых недрах кофты и, прихватив детскую чашку со слоником, на цыпочках вернулась в большую комнату.
Стараясь не шуметь, растащила по углам тяжелые синие московские шторы, подвинула к окну кресло-качалку и забралась в него с ногами. «Не пей, не пей», – заскрипело кресло, пока я устраивалась в нем, как в гнезде. «Иди в пень, деревянное корыто», – шепотом ответила я.
Откуда во мне это отвратительное желание казаться окружающим хорошей девочкой, даже если эти окружающие – неодушевленные предметы? Всю жизнь борюсь, лицемерю и мучаюсь. И спорю с окружающими только про себя или, в крайнем случае, шепотом.
Мартини был теплым и сладким как компот и пах перезрелыми елками.
А пряничные домики у альпийского предгорья подмигивали желтыми окнами, помахивали кирпичными трубами и позвякивали колокольчиками у дверей. Колокольчиков, впрочем, не было слышно из-за Катькиных стеклопакетов, но я-то знала, что они есть. Я видела их на немецкой поздравительной открытке, которую Катя прислала в прошлом году. «Дорогая Маша! – писала подруга. – Поздравляю тебя с Новым годом. Такой дом мы решили купить в кредит через два года. Будь счастлива, твоя Катька».
На табуретке я нашла Катькины рейтузы. Настоящие русские рейтузы с начесом! Раритетная вещь, наверное, ей мама из Мурманска прислала, чтобы Катерина не отморозила свою драгоценную задницу в европейских вьюгах. Рейтузы оказались великоваты, зато чудовищно
шли к серой растянутой кофте. Отлично. Последний, завершающий штрих к образу.Снег на улице прекратился, и стало совсем тихо. Интересно, почему в этой немецкой деревеньке стоит такая глухая тишина? Окна светятся, мигают огоньки гирлянд, но ни души на дворе, ни звука в пространстве. Собака не залает, ворона не каркнет. Странно все это, очень странно. Ведь должна же быть радостная суета, белесые розовощекие фрау с упитанными киндерами, нордические германцы с полиэтиленовыми пакетами, из которых торчат толстые индейки и французские багеты. И все в теплых красных куртках с кнопками, в полосатых шарфах и нежно-голубых джинсах. По крайней мере, именно так я представляю себе богатую немецкую деревушку перед большим семейным праздником. И где это все?
Жижа под ногами была абсолютно такая же, как в Москве, – серая и чавкающая. Замшевые ботинки радостно квакнули.
Толстой неуклюжей змеей дорога поднималась в горку. За несколькими рядами однотипных домиков виднелся заснеженный пригорок. Дальше – полоска темного колючего леса и, наконец, Альпы.
Такое впечатление, что во всей Германии – ни души. Тускло светят фонари и поблескивают крупицы снега. Интересно, люди, которые живут в этих домах, догадываются, что сегодня Новый год? Может, им не сказали…
«Направо пойду – кошелек с еврами найду, – подумала я, – налево пойду – нового мужа найду, а прямо пойду… в темный лес попаду. Там, наверное, партизаны. Будут пытать, чтоб открыла страшную военную тайну. А сказать-то мне им и нечего».
Налево шла мощенная крупными камнями дорога, расчищенная от снега. С обеих сторон – ряды низких тусклых фонарей на железных ногах с завитками.
Где-то, судя по звуку, на параллельной улице, проехала машина. Может быть, там есть жизнь? А на этой улице, несмотря на ее чистоту и аккуратность, похоже, жизни нет вовсе. Даже окна не горят, только тусклый свет фонарей выстелился в тонкую зыбкую дорожку.
Лучше прогуляться в глубь деревеньки, тем более, что там больше празднично украшенных домов.
Интересно, у них тут есть публичные туалеты? Не возвращаться же… Кстати, а если и возвращаться, то куда для этого нужно свернуть?
Кажется, я заблудилась. Нет, нет, нет…. Если я дойду до следующего угла и поверну налево, то окажусь на главной дороге, откуда сошла в самом начале.
Радостное чувство заграничной свободы, которое я ощутила, сбежав из сонного Катькиного царства, сменилось тревогой. Может, постучать в этот милый домик, напоминающий новогодний леденец в сахарной пудре, и попроситься позвонить? Но тут я сообразила, что не помню Катькиного телефона.
И вдруг я увидела гнома. Он был большой, толстый и деревянный. Краска на колпаке поблекла и местами стерлась, на круглой мультяшной щеке отчетливо виднелась трещина. Пухлыми пальчиками гном держал деревянную кружку с пивом, в которой клубилась деревянная пена, припорошенная свежим снегом.
Широкая улыбка гнома больше походила на хищный оскал. Чудовище стояло у входа в маленькую аккуратную пивнуху, куда вела протоптанная тропинка. Окна пивнухи призывно горели.
Пытаясь унять стук зубов, я радостно поспешила к людям.
– Джингл белл, джингл белл! – истошно заорал музыкальный колокольчик на массивной двери, и три пары глаз повернулись ко мне.
Во внезапно воцарившейся тишине стало отчетливо слышно тиканье скрипучих ходиков. Пожилой немец, седой и крепкий, точно такой, как рисуют на рекламных плакатах пива, стилизованных под середину прошлого века, громко сглотнул. Два его товарища помоложе, кажется близнецы, один из которых – в круглых очках ботаника, замерли с поднятыми кружками.
Из-за высокой стойки поднялся пузатый бармен, или как это у них тут называется.