Изменник
Шрифт:
А потом был короткий допрос… поминутно падал на землю дядя Прохор и тянул за собой обезумевшую Маню, вызывая смех и шутки палачей… потом окончательно впал в беспамятство и тогда она, слабая, незлобивая женщина, начала ругать всех немцев… Гитлера! Шубера и Галанина! Переводчик и переводить перестал: «С ума спятила старуха! да и он! Вы видите, господин полковник, он не приходит в себя… тут никакие ведра воды не помогут!» Оттащили обоих в сторонку к липе, где когда то висел и показывал язык Медведев и убили… Дядя Прохор так и не пришел в себя, но тетя Маня все суетилась, старалась своим полумертвым телом спасти его от пули… и умерла вместе с ним… пропустила сначала, через себя автоматную очередь… и одни и те же пули убили обоих… под липой пролежали они до утра и весь следующий день, для устрашения русского населения, которое еще осталось в живых…
Когда Холматов был в городе К., многое
Но Ваня не дал ей договорить, щадил ее самолюбие, и, смотря на бледное похудевшее лицо, в страдающие глаза, взял бедные руки: «Не нужно, Вера, не вспоминай! Я знаю все от тети Мани! Ты не была грязной, не могла ей быть! Просто ты ошибалась! Приняла этого человека за другого! Многие ошибались! Помнишь, что о нем говорил Бондаренко? Да и я тоже! Всех за нос провел! Ну его! Был и нет его! А мы остались вместе… и я люблю тебя по старому! даже больше!» Говорили они об этом весной, на околице Париков, где расположился на несколько дней штаб партизанского отряда…
Был тихий теплый вечер, загорались первые звезды, в колхозе было тихо и мирно! Они стояли у последней избы, перед ними была светлая Сонь! Она красивая, нежная, несмотря на грубую гимнастерку, штаны и сапоги, удобную походную одежду… он высокий и сильный в фуражке со звездой, надвинутой на глаза… друг на друга не смотрели, любуясь весенней далью… Вера вздохнула: «Да, я знаю, что ты меня любишь! И я тебя! Но только не так, как должна бы! Но подожди немного, не торопись! Дай мне к тебе привыкнуть! И тогда я полюблю тебя настоящей любовью… а сейчас, давай не будем говорить о нашем личном счастье… Будем думать о другом! О нашей родине и о том, что мы должны победить и отомстить немцам за все! За миллионы погибших, за наши сожженные города и колхозы! За дядю Прохора и тетю Маню!» Что же ему оставалось делать, как не согласиться с этой девушкой, слишком холодной и рассудочной, что бы понять его, слабого и страдающего мужчину!
Так прошла весна и наступило лето… однажды в душный вечер пришел к Холма-тову Бондаренко. Смело подошел к своему другу и к удивлению провожавших его партизанов бросился на шею: «Ты, Ваня! Наконец я тебя нашел! Два раза чуть не попался фрицам, стреляли да не попали сволочи! Теперь как хочешь, но от тебя не уйду! Будешь мною доволен! Я на немцев злой стал! Ведь подумай только! четыре месяца в тюрьме держали, били и издевались! Если бы не мое счастье, расстреляли бы!»
Холматов улыбаясь смотрел на своего друга, не дал ему много говорить при свидетелях: «Подожди не мели, Павел! Наговориться успеем. Сначала пойдем, помоешься и поешь! Ведь ты, наверное, голодный!» — «Как волк! Два дня почти ничего не ел! Все по лесу блудил! В колхозы боялся заходить, что бы не попасться в лапы фрицам. Ведь у меня бумажка от них явиться в К.! А что я там буду делать? Моя жена без меня обойдется а я пока повоюю, почищу этих сволочей! Ха! Ха! Радовался и продолжал болтать пока мылся, а потом, жадно ел щи и вареную картошку с салом…
По такому случаю Холматов достал четверку самогонки, чокнулся с другом и внимательно слушал, посасывая трубку, набитую вонючим табаком самосадом… — «Ведь тут, брат, совсем конец приходил! Все допытывались с кем я там саботаж разводил, на смех меня подняли, когда я им сказал, что делал все по приказу этого Галанина! Ведь все свои… рука руку моет! И пытали сволочи ужасно! И вот однажды… иду на очередное мордобитие, по снегу… такое отчаяние меня взяло… Думаю, побегу… пусть конвойный пристрелит! все равно… по крайней мере, конец! Озираюсь вокруг, что бы побежать и вдруг, вижу Галанина… подходит ко мне, как ни в чем не бывало, и спрашивает меня в чем дело? Такая меня злость взяла, будто не видит, что я арестован, не понимает за что! Вкратце ему сказал, пока меня конвойный не погнал дальше… на углу обернулся, вижу стоит себе и на небо смотрит! Ну, думаю, все! придется мне за эту белогвардейскую сволочь погибать! Привели меня и начали снова чистить били так, что два раза сознанье терял, думаю что конец будет, а потом очнулся, смотрю, а Галанин с этим палачом говорит… не все я понял… по-немецки слабоват! Но главное понял! И прямо воскрес!
Смотрю на него с пола, от слабости не могу подняться и говорю: «Видите до чего мы дошли, а все почему? потому что не хотели вы меня слушать относительно этих коров! Подлоги заставляли меня делать!» Кричу на него! Сам не
свой стал, а он улыбается своей кривой усмешкой, помогает мне подняться и говорит спокойно: «Я вам тогда говорил и теперь повторяю! Не бойтесь! Со мной не пропадете!» И в самом деле, через несколько допросов, бить уже перестали, меня выпустили и даже извинились за допущенную ошибку! Ведь во всем он признался, все на себя взял! что было и чего не было! И когда меня освободили, радовался больше меня… по плечу меня хлопнул и глазом моргнул: «Кто был прав, Бондаренко? Я, или вы?»Жалко мне все-таки его стало, когда я свободный собрался уходить… получил я этот пропуск и прохожу мимо него! Сидит он на стуле… какой то старый стал… небритый и сутулый. Хотел его пожалеть на прощанье, а он как зыкнет на меня: «Не вам меня жалеть! Выкручусь я! Уходите и кланяйтесь от меня дяде Прохору, тете Мане и моей невесте! Скажите им, что я задержался, по непредвиденным от меня обстоятельствам! Прощайте!» Больше я его не видал! Пожил в городе неделю, узнал от переводчика, что Галанина все-таки арестовали и увезли куда то на суд… говорят, что его расстреляют, потому что у немцев на этот счет строго! Да… а все-таки жалко его! Хотя он был человек странный, но, в конце концов, неплохой!»
Холматов глубоко затянулся трубкой, так, что она засопела и захрипела: «Вот что, Павел! Вера работает у меня медсестрой! Она снова вернулась ко мне! теперь уже окончательно! Увидишь ее, не говори ей лучше ничего о Галанине! Все-таки может расстроиться! Что касается тети Мани и ее мужа они оба расстреляны немцами… многие погибли ни за что в К.! От К. мало что осталось! И тебе теперь самое лучшее все-таки туда отправиться! Мы там бываем часто! Будешь нашим связным! Это приказ!»
Через несколько дней, отправив под откос несколько немецких поездов, захватив два немецких танка и 12 грузовиков с продовольствием и боеприпасами, Холматов вышел из немецкого окружения и усиленными безостановочными маршами пришел снова в свое любимое убежище в К! район по реке Сони. Здесь дал отдых своим храбрым бойцам, похоронил умершего от ран Козлова и отправил в город Бондаренко… Его штаб и медпункт был в Озерном… Где синее озеро манило прохладой в июльские теплые ночи…
С Верой Холматов встречался редко… избегал ее, чувствовал, что вблизи нее становился снова прежним Ваней, застенчивым и слабым. Если же по службе все-таки встречался с ней, говорил отрывисто и почти грубо, старался смотреть поверх ее головы или под ноги… так и сегодня… когда она ему сообщила, что медикаменты приходят к концу, начал на нее ворчать что она слишком неэкономно расходует перевязочный материал… Вера промолчала, улыбаясь посмотрела на своего сердитого командира, заговорила о другом: «Я хотела, товарищ Холматов, позвать вас к себе в гости! Мне моя хозяйка насобирала земляники, сахару я получила свою долю из трофейного, молоко тоже найдется! Придете?» Холматов хотел отказаться, упрекнуть ее за то, что она наедине, почему то назвала его на вы и Холматовым! Не Ваней… но не успел… она уже ушла, оставив после себя слабый запах своих золотых волос и тела! Подойдя к окну, он увидел у поворота пыльной улицы синенькое платье и туфли на босых загорелых ногах… пользуясь отдыхом, Вера оделась девушкой, сняв штаны и гимнастерку с сапогами…
Она много думала в последнее время, хотела подчинить своей воле непокорное тело. Наблюдала за Ваней! Многое заметила и о многом догадалась своим женским чутьем! Заставил ее окончательно решиться Козлов перед смертью! Умирал он долго и трудно! Немецкая пуля попала ему в живот и порвала кишки! За несколько часов перед смертью боли прошли и умирающий мог подумать о других людях, а не о своем страдающем теле… задержал слабым пожатием руки медсестру, строгими уже тускнеющими глазами смотрел на золотую голову склонившуюся к его лицу… говорить много уже не мог, чуть шептал губами: «Собрался я в далекую дорогу… рановато немного… да не мы это решаем! и вот теперь перед уходом… хочу вас просить… от своего имени и от имени всех бойцов! Пожалейте вы нашего дядю Ваню! Ведь вы сами видите, что ваша холодность ему вредит! Одновременно вредит нашему делу борьбы с оккупантами! Знаю, что вы не любите его… никого не любите! а вы постарайтесь! Вас не убудет, а увидите какое ему будет счастье и вдвое лучше будет нами командовать, голова сразу будет в порядке! Это ведь все чепуха! чепуха… послушай, о чем это я? да… ведь и я тебя любил и вот умираю и выходит что все было чепухой, чепухой…» Так с чепухой на синих губах и умер… после его похорон, Вера долго стояла над холмиком песчанкой земли недалеко от провалившейся могилы уже давно без креста Нины Сабуриной… Вспоминала слова Козлова и соглашалась рассудочно, что в самом деле, половая любовь была чепухой, но необходимой для здоровья и спокойствия Вани… Все равно, рано или поздно это будет! Так пусть же это будет сейчас, поскорее, что бы раз навсегда покончить с ее глупыми мечтаниями!