Изменил? Пожалеешь!
Шрифт:
— Вот такую, боевую и несломленную, я и хочу тебя видеть, мой бронированный зайчонок, — Велимир Степанович откинулся на спинку стула и широко улыбнулся. — Твои интересы в суде будет представлять Евгений Аркадьевич. Оформляйте заявление или что там надо, а я пока кое-какие распоряжения дам и ужин закажу, пока еще рабочий день. В первую очередь для отдела кадров.
— Ты хочешь уволить Лёву? — догадываюсь.
— Женя, я могу его уволить? — директор делает пас спецу.
— Нет оснований, — отвечает юрист. — Я уже изучил вопрос. Если уволить сейчас, может восстановиться через
Рука отца нашаривает селектор, но отдергивается.
— Этого мало, — морщится он. — Да и Римма за своего племянника мне в горло вцепится. Как уволить без танцев с кордебалетом, чтобы не было шансов опротестовать?
— Достаточно трех выговоров с занесением в личное дело, — перечисляет юрист. — Например, за многократные опоздания и прогулы, за появление на рабочем месте в нетрезвом виде, за нарушение корпоративной этики. За промышленный шпионаж и выговора не надо, это вообще уголовка.
— Займись. Увольнения мне мало, сам понимаешь. Это ничтожество должно быть наказано посерьезнее. Поручи помощнику и проконтролируй.
— Будет сделано. — Лицо юриста абсолютно бесстрастно, но глаза на миг сверкнули так, что мне стало не по себе.
Он точно юрист, а не киллер?
— Пап, может не стоит? — Протестующе вскидываю подбородок. — Я не хочу, чтобы тебя…
— Не кипишуй, Дая. Ничего противозаконного не будет.
— Дай слово.
Отец морщится, но обещает не наносить вреда жизни и здоровью моего пока еще мужа. Мол, зачем ему о такого клопа руки марать. Недостоин.
Но через полчаса я уже жалею, что взяла с него это обещание, потому что прибить Лёву мне хочется конкретно.
Вот зачем я вспомнила о досье?
— Пап, ты говорил о досье.
— Уверена, что хочешь посмотреть? Тебе будет неприятно.
— Куда уж… неприятнее, — усмехаюсь и беру чашку с остывшим чаем.
А перед глазами вспыхивает мерзкая картинка, как с порносайта: раскиданное по спальне белье, стонущий Лёва, лежащий на мятой, покрытой пятнами влаги простыне, и повизгивающая Анька, прыгающая на нем, как ведьма по кочкам на помеле.
Отец вздыхает и распоряжается:
— Женя, ту папку под кодовым названием «Кролик»?
От неожиданности я захлебываюсь чаем и, откашлявшись, зло смеюсь. Кролик!
— Принес.
В черных глазах юриста мелькает сочувствие, когда он двигает в мою сторону безликую и пухлую черную папку.
— Ознакомьтесь, Даяна Велимировна.
Я раскрываю. Отчеты, приватные переписки из соцсетей, перемежающиеся с фотографиями сладко-наглой парочки. Вот они идут, романтически держась за руки, по проспекту. Обедают в кафе и целуются через столик. Целуются в парке, обжимаются у Анькиного подъезда.
Большинство снимков — из любимого кроссовера Лёвы, подаренного папой нам на свадьбу. И на всех фото мой муж или имеет мою подругу на всех сиденьях во всех позах, или она ему отсасывает.
И началась
эта жесткая романтика, судя по датам отчета, сразу после нашей свадьбы. На следующий же день, когда Лёва поехал оформлять на себя автостраховку.А ведь мы с мужем тоже целовались в этом чертовом лексусе!
— Папа, зачем ты поставил жучок в свадебный подарок? В моей машине тоже есть?
— В твоей нет. Зачем? Мы же давно договорились о личных границах. А против твоего мужа, тогда еще жениха, я был изначально. Не нравился он мне. Но кто я такой, чтобы мешать счастью любимой дочери? Доказательств у меня не было, зайчонок. А когда появились… Не мог решиться.
— Почему же сейчас решился? — я вскидываю на отца внимательный взгляд.
— Позволь… — Велимир Степанович придвигает к себе досье, перелистывает файлы в конец и разворачивает бумаги ко мне. — Читай.
Передо мной лежит медицинский бланк с результатами УЗИ трехдневной давности.
Аня беременна. Три с половиной месяца.
Спазм отвращения заставляет меня согнуться пополам. Меня тошнит.
И окатывает ужасом. Я… все-таки залетела?
Господи, только не это, пожалуйста! Прошу! Пусть я не буду беременна от лживого мерзавца и предателя!
— Даяна? — тревожится отец. — Дайчонок, выпей воды.
Я вскакиваю, отталкиваю его руку и бегу в тайную комнату. Там меня рвет лимоном с мерзким привкусом самогона. Резкая боль в животе снова заставляет согнуться. Я с отчаянной надеждой сую пальцы в трусики и вытаскиваю их… обмазанными кровью.
Аллилуйя! Начались! Против таких стрессов никто не устоит, даже месяки! Надеюсь, Римма держит тут в тумбочке прокладки? На всякий случай. Она очень предусмотрительная дама.
Нахожу, привожу себя в порядок.
Меня сразу отпускает. Я рыдаю от облегчения, мою руки с мылом, беспощадно тру пальцы и шепчу:
— Слава тебе, Боже! Благодарю тебя! И за это, и за прозрение, и за такого мудрого отца, как мой!
Дверь в туалет распахивается, и мудрый отец врывается и хватает меня за плечи.
— Дая! Что случилось? Врача вызвать? Ты меня пугаешь!
Я вытираюсь полотенцем и качаю головой:
— Не надо. Все в порядке.
Отец прижимает мою голову к груди и гладит:
— Девочка моя… Не плачь.
— Да ни за что! — фыркаю. — Я не по нему плакала. Я от радости плакала, что не беременна от подонка. Теперь уже точно.
— И все-таки врача я вызову. Позже. Пусть что-нибудь успокоительное выпишет, что ли…
Мы возвращаемся в кабинет.
Евгения Аркадьевича уже нет — у мужчины хватило такта выйти. Но на столе лежит отпечатанное заявление о разводе.
Мне неприятно осознавать, что его печатала Крыска, к тому же, это не корпоративный документ, а значит, не ее работа. Лучше бы я сама напечатала бумагу, а теперь мачеха узнает мои планы через пять минут.
Я кошусь на входную дверь, и папа словно читает мои мысли.
— Женя сам подготовил и распечатал. Нечего посторонним знать наши семейные дела, не так ли? Ознакомься, проверь данные, но подписывать надо в суде при подаче.
— Спасибо, — киваю я, погружаясь в чтение.
Выждав, когда я закончу, отец вдруг заявляет: