Избранное
Шрифт:
Андрей Саввич выжидательно барабанил пальцами по столу. Только теперь Георгий вспомнил, что принимал этого человека у себя дома. Это было в тот вечер, когда Нина сказала о своем отъезде. А сейчас в неустроенном, по-молодому необжитом доме его ждет Эвника, и каждый день начинается и кончается как праздник, с неизбежным для их положения привкусом горечи и тревоги.
— А где Вирабян? — спросил Иван Христофорович, и Георгий вспомнил, что ни вчера, ни сегодня не видел Симона.
Секретарша побежала за Вирабяном, папки и чертежи легли на стол. Разговор начался.
— Ну, вот фермы. У вас запроектированы
— Нет, — твердо ответил Андрей Саввич, — типовая конструкция.
— Ваши типовые рассчитаны на тяжелый бетон. А у нас пемзобетон. Легкий. Должны вы учитывать местные особенности?
— Простите, мы учли, например, сейсмические особенности. Вот еще я согласился с Иваном Христофоровичем насчет затирки панельных плит. А фермы нет.
— Можете, можете, — сказал Георгий.
Его раздражало и молчание Суринова, и безразличие Симона, который вошел и встал у окна, как гость на именинах.
А москвич тверд и неумолим. Базальтовый цоколь? Облицовка туфом? Да этого он даже слышать не хочет!
Тут уже и Симона прорвало:
— Вы считаете, что бетон красивее туфа?
— Учтите, что туф нам обойдется дешевле, — вставляет Суринов.
— А я и обсуждать этого не буду.
— Но вы согласны, что туф во всех отношениях удобнее?
— Какое это имеет значение?
— Огромное! — возмутился Георгий. — Туф у нас под рукой. Он легкий, пластичный, красивый. Вы нам предлагаете серую бетонную коробку. Это хорошо там, где нет других материалов. Но не в Армении. Нас народ осмеет и осудит. Мы на это не пойдем.
— Пожалуйста, пожалуйста, — пожал плечами Андрей Саввич, — только без нас. На свое усмотрение.
Он отлично знал, что это невозможно. И разговор продолжался.
Рабочий день давно кончился. Опустел и затих большой дом Гидростроя. Только секретарша Георгия допечатывала что-то в приемной, и стук ее машинки гулко раздавался в тишине.
— Можно подумать, мы требуем сверхъестественного, — Георгий уже злился. — Предлагаем экономичные, доступные улучшения проекта. Базальтовый цоколь, например, просто необходимость. А если мы создадим вам экономию?
Но москвичу надоел бесплодный спор:
— Неужели вы думаете, что я дурак и ничего не понимаю? Меня не надо убеждать, что малиновый или оранжевый туф красивее и экономичнее. Я все-таки инженер. Но о бетоне есть постановление, мы его применяем и не обсуждаем этот вопрос.
— А мы будем его обсуждать и постараемся убедить Главпроект.
— Попытайтесь. Только мне кажется, что это значительно изменит вам сроки строительства.
У него был большой козырь в руках — время. И он это отлично понимал.
— Есть у нас, конечно, выход, — задумчиво сказал Георгий.
— Мы не потерпим никаких отклонений от проекта, — немедленно отреагировал Андрей Саввич.
Суринов вопросительно посмотрел на Георгия.
— Об этом мы еще подумаем.
Георгий видел Ахтульскую ГЭС — первое, трудное свое детище, станцию, вознесенную на пологие высоты. Там, где солнце окрашивает землю в багровые и желтые цвета, где перекрестки дорог сторожат каменные вишапы, серая, бетонная коробка будет выглядеть чуждым, инородным телом. Нельзя было допустить
такого начала в строительстве большого химического комбината. Возведенный на Ахтульской ГЭС, он станет частью ее вечного пейзажа.— Если мы сейчас на это согласимся, то придет день, когда мы об этом горько пожалеем.
Георгий мог не говорить этого Суринову и Симону. Оба они отлично все понимали. А для Андрея Саввича проект завода был делом, которое он должен был провернуть в очередной командировке, и он досадовал на то, что заказчики так упорствуют в своих капризах.
Недовольный, он собрал чертежи. Суринов ушел вместе с ним, дипломатичными фразами смягчая создавшуюся неловкость.
— Слишком большую машину придется в ход пустить, а времени нет. А ты что молчишь, — набросился Георгий на Симона, — тебя это не касается? Или ты больной?
— Почему больной? — Стоя у окна, Симон смотрел себе на ноги.
— Ну, не знаю. Обсуждается один из важнейших наших объектов, а из тебя слова не вытянешь.
— Ты говорил.
— Мало ли, что я…
— Кто живет у тебя в доме? — вдруг спросил Симон.
«Неужели это надо объяснять?» — подумал Георгий. Было удивительно, что еще никто ничего не знал. Все переменилось в его жизни, а люди об этом не знали.
Надо было ответить просто и коротко, но первым заговорил Симон:
— Георгий, мы, мужчины, почти все виноваты перед своими женами. Я про тебя все знал, но не придавал значения. Я думал: ну ладно, кто без греха, лишь бы до Нины не дошло. А что ты сейчас делаешь? Вокруг соседи, шум по городу. Для чего тебе это? Я не понимаю…
— Эвника — моя жена.
— А Нина?
— С Ниной мы разошлись. Это дело касается только нас двоих.
— А дети? — спросил Симон. — Георгий, ты с ума сошел! Где будут жить твои дети?
— Не делай меня виноватым, Симон. Поверь, я думал об этом больше, чем ты.
— Я вообще об этом не думал, — сказал Симон, — я голову наотрез дал бы… Это несчастье, Георгий, верни Нину.
— Ты так говоришь, будто лучше меня знаешь, что мне надо.
— Больной не знает, в чем его спасение. Утопающего бьют по голове, чтобы вытащить из воды. Эта женщина вошла в твой дом…
— Ты знал Эвнику еще девочкой, Симон.
— С тех пор она стала женой Сурена Маиляна и обманывала его со многими.
Георгий сдержался.
— Она моя жена, Симон.
Маленькая, желтая от усталости секретарша возникла в дверях по звонку Георгия.
— Собирайся домой, Кнарик, я тебя довезу. Машина здесь?
Ехали, молчали.
— Выбрал бы время побывать на море, — сказал Симон, вылезая из машины, — там что-то у них с перемычкой. И хорошо бы Андраника оттуда забрать на Гюмет. Классный тоннельщик, что он там делает?
Георгий кивнул. Против Симона у него не было ни досады, ни гнева, только удивление, будто собственная рука, не поняв его, стала делать самостоятельные движения.
В квартире было тихо и темно. Георгий зажег свет и увидел неубранный стол. Эвники не было. Он стал успокаивать себя, что она вышла и скоро вернется, но это ему не помогло. Тогда Георгий кинулся в комнату, где стояла тахта. Там, среди неубранных одеял и смятых простынь, лежала Эвника и смотрела на него широко открытыми глазами.