Избранное
Шрифт:
Ничем он не обижен. Получил свое. Сполна.
Он лежал и сквозь полудрему слышал, как верещит Тимка, как Танечка желает своим знакомым счастья:
— Чтоб на небе вашей дружной пары не было никаких облаков.
Подходила к телефону Галя.
— Пораньше, — говорила она, — конечно, пораньше.
Он слышал, как шумит в ванной вода — все время кто-то купался. Все время звонил телефон. Это было уже почти безразлично. Его не позовут.
Галя все-таки испекла воздушное пирожное. Она не отступила ни от чего. Позвонила мама: «Мы придем пораньше, чтоб Тимка еще не спал».
Тимка уже
Мама как вошла, так и кинулась к нему:
— Неделю не видишь ребенка — и как он меняется! Смотри, смотри, он меня узнал, сразу пошел ко мне!
А Тимка полез к ней на руки, как лез ко всем. Лишь бы взяли! Но Галя не стала разубеждать маму.
Петр Васильевич принес две тяжелые кошелки. Папа, выбритый, в новом костюме, просто красавец, тоже принес большую корзину.
Жареная птица, салаты, пироги — сейчас это единственное тайное соревнование между мамой и Юлей. Соревнование, в котором каждая женщина старалась отдать предпочтение другой.
— Ах, Юленька! Ну что за гусь! С яблоками!
— Это не гусь, а индейка, — ревниво говорит папа.
— Петя, достань торт, — командует мама.
Юля молитвенно застывает перед тортом.
Музыкальный Владимир Михайлович уже пощипывает гитару, которую Галя предусмотрительно взяла у Танечки. Когда дома мама или Юля, можно быть по-девичьи свободной от Тимки. Но сейчас это ни к чему, ни к чему!
И все-таки Галя долго одевалась и потом, совсем готовая, надушенная «Красной Москвой», сидела на бортике ванны. Она думала, что заплачет, но не заплакала, подвела глаза и вышла к родным затянутая в парчовое платье, красивая и печальная.
— Да, — сказал Петр Васильевич, — ничего не скажешь!
Мама грустно покачала головой:
— А счастья нет…
Папа пел, перебирая струны гитары:
Если жизнь моя только лишь пьеса, Вы давно в ней окончили роль!Юленька, с молодым лицом и седыми волосами, загадочно улыбалась. У нее была новая роль — в папиной жизни. А мама, уложив Тимку, попросила:
— Володя, «Стаканчики»…
Стаканчики граненые Упали со стола. Все мальчики влюбленные Забыли про меня…— Коньяка две бутылки, а водки нет, — разочарованно сказал Петр Васильевич.
Постучала Танечка. Надо было оценить ее синее тафтовое платье и блестящую брошь, приколотую к плечу. Встреча в ресторане «Будапешт» ко многому обязывала. Костя, как истинный моряк, долго сопротивлялся узким брюкам. Но Танечка победила. Брюки шириной в двадцать четыре сантиметра Костю стесняли.
— Галя, ну хоть вы скажите, можно так отставать от жизни?!
И вот подошли наконец минуты, которые Галя особенно любила. Замолкала музыка. Простой человеческий голос еще раз напомнил людям о том, что сделано ими за истекший год, и поздравил с вступлением в будущее.
Это были минуты раздумья над своим местом в большой жизни. И минуты общности со всеми людьми Родины.
А
потом торжественный бой часов кремлевской башни, вырвавшаяся из бутылки струя шампанского, звон бокалов, от которого ненадолго проснулся Тимка.Галя выпила три бокала. Тело стало воздушно легким. Только на сердце было по-прежнему тяжело. Она танцевала с отцом вальс и близко-близко разглядывала его худое, в тонких морщинках лицо. А ведь когда-то «как играли страсти его послушною душой!».
И вот сидит мама, пополневшая, поседевшая, грозит пальцем своему Петру Васильевичу, который тянется налить себе очередную рюмку.
И все-таки Гале кажется, что у них было все проще, все легче и ясней. Не так, как у нее. Но какие они молодцы! Никто из них никогда ничего у нее не спросил. Ее материнство они приняли как радостное событие.
Она крепко поцеловала отца, поцеловала маму и Юлю, протянула руку Петру Васильевичу. Он опустился на одно колено, лукаво прищурив выпуклый глаз.
В нем, конечно, тоже есть обаяние.
Зазвонил телефон. Никто не подойдет. Марья Трофимовна давно спит, спит изревевшаяся Люська. У Александра Семеновича темно. Тоже встречает Новый год где-нибудь.
Холодными пальцами Галя взяла трубку.
— Галина Владимировна, с Новым годом вас, с новым счастьем…
— Спасибо, Антон Львович, дорогой, вас также.
— Вот тут рядом моя знакомая Наташа, она тоже вас приветствует.
Девушка с загнутыми кверху ресницами.
— Всего вам хорошего обоим…
Едва Галя положила трубку, телефон зазвонил снова.
— Вам Александра Семеновича? Его, кажется, нет…
Он распахнул дверь. Не выдержал. Не смог заснуть и проспать эту праздничную ночь, отказаться от ненужных поздравлений, от всей этой чепухи…
И почему-то ему казалось, что Галя ушла. Ее голос прозвучал так неожиданно.
Галя тоже удивилась:
— Вы дома?
Он вдруг вспомнил, что небрит, что костюм на нем, наверное, помялся, и, не глядя на нее, взял трубку.
Мальчик тихо сказал:
— Папа…
— Слушаю, — ответил Александр Семенович.
— Мы желаем тебе здоровья, успехов…
Он замолчал. Трудно ему по телефону желать счастья, успехов.
— Ну, спасибо, вам также.
Володя заторопился:
— Папа, ты понимаешь, мы с Ирочкой решили не встречать в этом году, а потом пришли наши друзья и вытащили нас.
«Конечно, от Ирочки твоей ни песен, ни басен», — подумал Александр Семенович.
— Ну и хорошо! Надо веселиться. Вы ведь не старики.
— Ты понимаешь, в ее состоянии… — сказал Володя.
Вечно у нее какое-то состояние. Вечно она чем-то недовольна. Он дал волю своему раздражению:
— Опять у нее что-то не так?
— Нет, все нормально, — торопливо сказал Володя, — врачи сказали — в апреле.
— Что в апреле? — спросил Александр Семенович.
— Ребенок.
Он вернулся в комнату, еще плохо понимая, что произошло. Прежде всего возникла потребность немедленно что-то сделать. Потом появилось чувство виновности перед Ириной и досада на свою недогадливость. Потом он представил себе ребенка, маленького живого ребенка, и его охватила радость. Значит, можно начать все сначала: первые игрушки, первые книжки, счастливое познание мира.