Избранная
Шрифт:
— Ну надо же, — произносит Молли за спиной и толкает Питера локтем. — Сухарем родился, Сухарем и помрешь.
Я не должна обращать на нее внимания. Ее высказывания ничего для меня не значат.
— Я прочла сегодня интересную статью. — Она наклоняется к моему уху. — Кое-что о твоем папочке и настоящей причине, по которой ты покинула свою фракцию.
Самозащита — не главная моя забота. Но ее легче всего осуществить.
Я поворачиваюсь и впечатываю кулак в челюсть Молли. Костяшки пальцев болят от удара. Не помню, как
Она бросается на меня, вытянув руки, но тщетно. Уилл хватает ее за воротник и оттаскивает. Он переводит взгляд с нее на меня и произносит:
— Прекратите. Обе.
Отчасти я жалею, что он ее остановил. Драка послужила бы желанным отвлечением, особенно теперь, когда Эрик взбирается на ящик рядом с перилами. Я смотрю на него, скрестив руки, чтобы не упасть. Интересно, что он скажет.
В Альтруизме на моей памяти никто не совершал самоубийства, но мнение фракции по данному вопросу однозначно: самоубийство — эгоистический поступок. Поистине бескорыстный человек не думает о себе достаточно много, чтобы желать смерти. Никто не произнес бы этого вслух, случись подобное, но все подумали бы именно так.
— А ну-ка, тихо! — кричит Эрик.
Раздается звон чего-то вроде гонга, и вопли постепенно затихают, хотя шепотки не прекращаются.
— Спасибо, — произносит Эрик. — Как вам известно, мы собрались здесь, потому что Альберт, неофит, спрыгнул в пропасть прошлой ночью.
Шепотки тоже замирают, остается только рев воды на дне пропасти.
— Мы не знаем почему, — продолжает Эрик, — и было бы легко оплакать утрату сегодняшним вечером. Но мы не избирали легкую жизнь, когда вступали в Лихость. И истина в том…
Эрик улыбается. Если бы я его не знала, то сочла бы улыбку искренней. Но я знаю его.
— Истина в том, что Альберт сейчас исследует туманное, неведомое место. Он прыгнул в бурный поток, чтобы попасть туда. Кому из нас достанет смелости ступить во тьму, не зная, что лежит за ней? Альберт еще не стал членом фракции, но можно не сомневаться: он был среди храбрейших из нас!
Из середины толпы взвиваются крики и возгласы. Лихачи одобрительно восклицают на разные лады высокими и низкими, звонкими и глубокими голосами. Их рев подражает реву потока. Кристина забирает фляжку у Юрайи и пьет. Уилл обнимает ее за плечи и притягивает к себе. Голоса наполняют мои уши.
— Мы прославим его сегодня и будем помнить вечно! — вопит Эрик.
Кто-то протягивает ему темную бутылку, и он воздевает ее к небу.
— За Альберта Отважного!
— За Альберта! — ревет толпа.
Вокруг меня поднимаются руки, и лихачи речитативом повторяют его имя.
— Альберт! Аль-берт! Аль-берт!
Они твердят его имя, пока оно не утрачивает всякое сходство с именем и становится похожим на примитивный клич древнего племени.
Я отворачиваюсь от перил. Мои силы на исходе.
Не знаю, куда я иду. Наверное, никуда, просто подальше отсюда. Я бреду по темному коридору. Питьевой фонтанчик в его глубине купается в голубоватом мерцании лампы на потолке.
Я качаю
головой. Отважный? Отвагой было бы признать свою слабость и покинуть Лихость, несмотря на позор. Гордость — вот что погубило Ала, и этот порок гнездится в сердце каждого лихача. В моем тоже.— Трис.
Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Четыре стоит в круге голубоватого света, отчего у него жутковатый вид с провалами глазниц и тенями под скулами.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я. — Разве ты не должен сейчас отдавать дань уважения?
Слова отвратительны на вкус, я как будто выплевываю их.
— А ты? — парирует он.
Он шагает ко мне, и я снова вижу его глаза. Они кажутся черными в этом свете.
— Сложно отдавать дань уважения тому, кого не уважаешь, — отвечаю я, тут же чувствую укол вины и качаю головой. — Я не хотела этого говорить.
— А!
Судя по его взгляду, он мне не верит. Вполне естественно.
— Это смехотворно. — Краска заливает мои щеки. — Он бросается с обрыва, и Эрик называет это храбрым поступком? Эрик, который пытался заставить тебя кидать ножи Алу в голову?
В моем рту привкус желчи. Фальшивые улыбки Эрика, его неискренние слова, извращенные идеалы… От всего этого меня тошнит.
— Он не был отважным! Он был подавлен, он был трусом, он чуть не убил меня! Разве это здесь принято уважать?
— А чего ты ждала? — спрашивает он. — Осуждения? Ал уже мертв. Он ничего не слышит, и уже слишком поздно.
— Дело не в Але, — фыркаю я. — Дело в тех, кто на это смотрит! Всех, кто теперь считает, будто броситься в пропасть — не такая уж глупая мысль. То есть почему бы не покончить с собой, если после тебя произведут в герои? Почему бы и нет, если все запомнят твое имя? Это… Я не могу…
Я качаю головой. Мое лицо горит, сердце колотится, и я пытаюсь сдержаться, но не могу.
— Такого никогда бы не случилось в Альтруизме! — Я почти кричу. — Ничего подобного! Никогда! Это место изуродовало и погубило его, и плевать, если я говорю как Сухарь, плевать, плевать!
Четыре переводит взгляд на стену над фонтанчиком.
— Осторожнее, Трис. — Он не сводит глаз со стены.
— Это все, что ты можешь сказать? — хмурюсь я. — Чтобы я была осторожнее? И все?
— Ты в курсе, что ничуть не лучше правдолюбов?
Он хватает меня за руку и тащит прочь от фонтанчика. Руке больно, но мне недостает сил, чтобы вырваться.
Его лицо так близко, что я вижу пару-тройку веснушек у него на носу.
— Я не буду этого повторять, так что слушай внимательно.
Он кладет руки мне на плечи, давит, стискивает пальцы. Я чувствую себя маленькой.
— Они наблюдают за вами. Особенно за тобой.
— Отпусти, — тихо говорю я.
Он разжимает пальцы и выпрямляется. Тяжесть в груди становится чуть меньше, когда он меня не касается. Я боюсь перемен его настроения. Они говорят о его внутренней неуравновешенности, а неуравновешенность опасна.
— За тобой они тоже наблюдают? — спрашиваю я так тихо, что он не услышал бы, если бы не стоял так близко.