Иван Украинский
Шрифт:
16–й армий. От Мироненко ее принимал новый командир Николай Томин, только что совершивший побег из лагеря интернированных в Восточной Пруссии. В послужном списке Томина значилось немало значительных боевых дел. Он был одним из ближайших сподвижников известных красных командиров братьев Кашириных, внес большую лепту в разгром Колчака на Урале и в Сибири, а потом храбро дрался с белополяками, пока не случилось общей беды для всего Западного фронта. Худощавый, темноволосый Томин после лагерного режима еще больше осу
нулся, почернел лицом. Но в бодрости и энергии убыли у него не замечалось.
Григорий Иванович Мироненко издал прощальный приказ. Сам он отзывался на Кубань, в распоряжение командующего 9–й армией
— Что можно сказать об Украинском? — отвечая на вопрос преемника, с теплотой и приязнью в голосе давал характеристику Мироненко. — Настоящий пролетарский самородок. Из батраков, малограмотен, но военное дело знает назубок, потому как умен и прошел все ступени службы от рядового до командира иолка. Ну а смелости ему не занимать.
Григорий Иванович, развивая свою мысль, с озабоченностью сказал:
— Воин с большой буквы. Только вызывает беспокойство его некоторая горячность, полное игнорирование ка- кой-либо опасности для себя лично. В любое пекло боя он стремится влезть сам и повести за собой людей, поистине — бесстрашный человек.
— Удаль командира качество неплохое, — согласился Томин. — Но все же иногда придется сдерживать Ивана Митрофановича.
— Вы правильно меня поняли, — заметно повеселел Мироненко. — Прошу вас приглядывать за ним, чтобы был посдержаннее, хоть чуть — чуть поберег себя в боях. Они у вас тут еще не кончились, хотя сегодня в Риге и подписан предварительный мирный договор.
На том расстались. Мироненко, его племянник Михаил, интендантский работник Старченко и еще четыре — пять командиров возвращались в свой далекий кубанский край, а Томин, Атрашкевич, Украинский и другие участники
проводов оставались на белорусской земле, в преддверии заключительных аккордов белопольской интервенции.
Только в ночь с 18 на 19 октября между белопольски- ми и советскими войсками прекратились боевые действия. Но это вовсе еще не значило, что уже полностью воцарились мир и покой. Не унимались наймиты белополяков — булак — балаховцы. Отведенная на отдых и пополнение в район Полоцка Кубанская кавдивизия еще не имела ни одного дня, когда бы ее части не поднимались по боевой тревоге и не вступали в схватки с вражескими недобитками. Это же испытывали и воины 1–го Кубанского кавпол- ка, в день тридцатилетия своего командира — 15 октября получившие задачу совершать непрерывные рейды вдоль временной, практически еще условной, границы между польскими и советскими войсками. Оттого так замысловаты, словно вышивка на обширном ковре, остались на полевых картах извилины отметок передвижений и дислокаций полка.
Только что его подразделения находились у Рудни и Горян вблизи Полоцка, потом смотришь — они уже сместились в район Витебска к Забелью, Верховью, Обольцам, а там вдруг неожиданно обнаружились почти на три сотни верст южнее, неподалеку от Речицы, в самом царстве болот, у деревень Замостье, Дуброва и Великий Бор. Отсюда — вновь стоверстный бросок на север к Пасеке, затем обратно — к Чирковичам, Коротковичам, Воротыни, а от них — опять резкий поворот, теперь уже на юго — запад. Рейды по обширной территории требовали все новых и новых топографических карт местности для комсостава. И Иван Митрофанович не уставал
слать просьбы в штаб дивизии об их присылке. Между тем наступила поздняя осень, далеко не ласковая ко всему живому. Дожди, слякоть, неустроенный быт, опасности на каждом шагу…Когда дивизия от Полоцка по железной дороге и своим ходом передислоцировалась в район Витебска, ее новый командир Николай Томин, убедившись, что он командует скорее соединением пешим, чем конным, из-за большой нехватки лошадей, высказал Ивану Митрофановичу свое огорчение:
— Со слов Мироненко знаю, какую неоценимую роль сыграл ваш арттранспорт в формировании кавдивизии. А нынче нет ваших прежних учтенных и неучтенных резервов и никто сейчас не в состоянии восполнить недостачу
конского состава. Будем довольствоваться тем, чем располагаем. Может быть, позднее удастся нам привести в соответствие название дивизии с ее фактической сутью.
Комдив был прав. Сколько лет воевали люди, столько времени ходили под седлом и в упряжке кони. Огромная их масса погибла в боях, искалечена, загнана белогвардейцами. Множество лошадей было мобилизовано на формирование Первой конной, затем Второй и Третьей кон- ных красных армий и десятков конных корпусов, дивизий, отдельных бригад и полков. Получить коней в Белоруссии в конце октября — начале ноября 1920 года оказалось несбыточной надеждой, так как здесь конское поголовье было почти полностью сведено к нулю. Пройдясь дважды с огнем и мечом по белорусской территории, бе- лополяки начисто подмели под метелку государственные конюшни и крестьянские дворы. В редчайшей деревне встречался крестьянин, у которого чудом уцелела хоть плохонькая коняга.
В конце октября довелось Ивану Митрофановичу заполнять личное дело для штаба дивизии. Из-за большой занятости и по причине своего неразборчивого почерка он попросил помощника начальника штаба Василия Ду- бянского произвести необходимые записи. Тот по пунктам стал спрашивать командира, где и когда родился, какое получил гражданское и военное образование, с какого времени проходил службу в старой и Красной Армии, в каких участвовал сражениях.
На вопрос, пользовался ли он какой-нибудь передышкой с начала гражданской войны, штабист зафиксировал ответ:
«В командировках и отпусках со дня вступления в Красную Армию не был».
Какие там отпуска! Украинский и сейчас не мечтал о них. Вся его энергия, опыт и мужество отдавались выполнению поставленных перед ним боевых задач.
В обстановке огромного физического и морального напряжения всех бойцов части, непрерывной смены ее расположений, внезапных нападений белобандитов командир полка установил строжайший порядок несения караульной службы, ежедневных письменных рапортов командиров подразделений о всех происшедших событиях, состоянии оружия, снаряжения и имущества. В его многонациональном полку теперь служили русские, украинцы,
белорусы, латыши, представители других народов. Даже несколько китайцев — интернационалистов. И он понимал, насколько повысилась у него ответственность за работу среди людей, свою строгую командирскую требовательность он должен был повседневно подкреплять умелым индивидуальным подходом к каждому бойцу и командиру. За доброе дело — хвалил, поощрял, за ошибки — журил, жестко спрашивал.
Однажды Иван Митрофанович по неотложному делу послал из штаба Василия Дубянского в третий эскадрон, находившийся в ближайшей прифронтовой лесной деревушке. Тот с двумя конниками доехал почти до самой окраины селения, а ниоткуда никто не проявлял никакой реакции. «Что за чертовщина, — забеспокоился штабист. — Разве у них тут в эскадроне совсем нет никакого боевого охранения? Придется докладывать командиру полка». Только он так подумал, как из густых зарослей кустарника выглянул секрет — два красноармейца — китайца с карабинами в руках. Расплывшись в улыбке, оба наперебой стали говорить: