Испытатели
Шрифт:
Однако летчика, сидевшего позади него всего в полутора метрах, он мог только слышать и то с помощью специального переговорного устройства. Их разделяли тонкая металлическая перегородка, густая сеть трубок, шлангов, проводов и оглушительный вой моторов, совершенно подавляющий человеческий голос.
Летчик-испытатель добрался до первой по высоте площадки и сказал несколько слов. Наушники сообщили ему, что штурман готов. Летчик дал полный газ, -- гул моторов стал звенящим, пронзительным.
Тень самолета быстро понеслась по земле.
Летчик
Земля медленно уходила вниз, меняя свой облик, как если бы на нее смотрели в бинокль, тихо вращая его регулировочный винт.
Самолет теперь на большой высоте.
Здесь воздух реже. Тень машины быстрее скользит по земле.
Они делают замеры -- и опять ввысь.
Становится холоднее, дышать трудновато. Поворот кислородного крана -- и сердцу легче.
Машина все с большим трудом ползет вверх. Ей тяжело, как человеку, уже одолевшему крутой подъем. Но самая трудная вершина еще впереди.
Летчик переговаривается со штурманом.
Кажется, барахлит связь; голос штурмана то замирает на полуслове, то его не слышно совсем.
– - Штурман!
– - во всю мочь кричит летчик.
– - Чего молчишь?
Тихо в наушниках -- ни ответа.
– - Слышишь, штурман?! Высота такая-то, обороты такие-то, скорость такая-то. Повтори!
Но ни один посторонний звук не примешивается к гулу моторов, к свисту вспарываемого воздуха.
Нежная дымка затягивает горизонт.
Температура падает все ниже.
– - Алло, алло, штурман, алло!
– - летчик надрывает горло.
– - Высота столько-то тысяч, столько-то тысяч...
Он слышит только свой голос. Надо снижаться. Какой толк утюжить воздух, раз отказала связь!
Машина опускает нос, и они спускаются полого, не торопясь. Кружатся и выступают из дали земные предметы, будто в другую сторону вертят винт бинокля.
Становится теплее, легче дышать. Можно снять кислородную маску.
Стрелка высотометра нехотя ползет назад.
– - Алло, алло, штурман! Высота три тысячи двести, три тысячи двести! Повтори!
– - снова, на всякий случай, кричит летчик и вздрагивает от неожиданности.
– - Высота три тысячи двести!
– - раздается в наушниках громкий голос штурмана.
– - Что с тобой? Связь, что ли, оборвалась?
– - Нет, ничего. Все в порядке.
– - Почему не отвечал? Меня не слышал?
– - Все время слышал и отвечал.
Самолет планирует. Моторы покашливают на малых оборотах.
Мягкий толчок. Земля. И здесь все выясняется.
У штурмана отказала кислородная система. В одном месте разъединилась трубка.
Они очень плавно поднимались, и штурман незаметно для самого себя потерял сознание. Его последние записи были отрывистыми и неполными. Потом они медленно снижались, -- и штурман так же незаметно пришел в себя, когда стало достаточно кислорода. Услышав голос летчика,
он как ни в чем не бывало повторил и записал его слова.Кто кого должен благодарить?
По словам опытных летчиков, хороший инструктор -- редкая птица: он должен обладать взглядом орла, от которого ничего не скроется, кротостью голубя, мудростью совы и неутомимым красноречием, с которым он изо дня в день повторяет хорошие советы.
Летчика-инструктора Кушакова вполне можно было отнести к категории этих редких птиц.
Через его руки прошли сотни учеников. Они были разного роста и возраста, разного ума и способностей, но с одним и тем же большим желанием научиться летать.
Кушаков всех их обучал старательно, с любовью, хотя учеников смелых, скромных и работящих он предпочитал другим.
Степан Супрун принадлежал к тем ученикам, которые не любят белоручек и хвастунов, вместе с техником копаются в машине и знают в ней каждую заклепку.
Такие ученики изучают дело серьезно и основательно и не надоедают инструктору вопросами: "Когда вы меня наконец выпустите самостоятельно?", понимая, что они вылетят самостоятельно тогда, когда инструктор, -- а он здесь главный судья, -- признает это своевременным.
В силу полного совпадения взглядов на летное дело учитель Кушаков и его ученик Супрун были вполне довольны друг другом.
Супрун, успешно окончив школу, оставлен был в ней инструктором.
Но его способности требовали большого простора. Зона пилотажа и большой учебный круг над летным полем с каждым месяцем для него сужались.
Супруну становилось тесно, и ему дали возможность большого размаха, послав работать летчиком-испытателем. Прощаясь, Супрун долго жал руку Кушакову, благодарил его.
Обоим было грустно, -- они крепко подружились, -- но они понимали, что уж таков порядок: учителя остаются в школах учить других; ученики, отрастив крылья, разлетаются в разные стороны.
Идут годы. Нет-нет да и вспомнит учитель какого-нибудь способного парня, читая нотации новичку. Или же вечерком, в компании, вздохнет за кружкой пива: "Эх, и был же у меня паренек!.."
А в то время на границе, в другом, может быть, конце страны, его ученик, увешанный орденами, чокнется за здоровье своего бывшего учителя: "Эх, и был же у нас в школе инструктор!.."
...В ту минуту, когда летчик-испытатель Супрун, имя которого уже было широко известно, вместе с механиком возился под крылом самолета, прилаживая заслонку водорадиатора, его окликнули.
Супрун энергично заработал коленями и локтями, вылез из-под машины и вскочил на ноги.
Кушаков, его бывший инструктор, вытянулся, козырнул и официально доложил:
– - Прибыл в ваше распоряжение на переподготовку!
Супрун быстро закончил официальную часть. Началась торжественная. От избытка хороших чувств они обнялись. Потом сели на траву, закурили и начали вспоминать все хорошее, что еще было в памяти, перебирая знакомых.