Ищите связь...
Шрифт:
— Вашблагродь!.. — громким шепотом сказал матрос. — Ради бога, не смотрите на меня, а то заметят… Сегодня устроили полундру… сходку, значит. Затеяли неладное. На корабле у нас уже…
Ганькин вдруг замолчал, и мичман, поворачиваясь, заметил, что мимо проходят трое матросов. Все они, как по команде, покосились на Ганькина. Тот, сделав вид, что шнурок уже завязан, торопливо пошел вслед за ними. Тирбах ошалело помотал головой, не в силах сразу осмыслить услышанное.
Для Ярускина вопроса «что делать?» уже не существовало. Надо довести все до конца уже нынешней ночью. Другой возможности просто не будет. Завтра уже наверняка станет поздно. И только сейчас еще можно рассчитывать на успех.
Он устроился на
Труба горниста уже протрубила сигнал отбоя, и теперь матросы лежали на своих местах вдоль бортов, прижатые друг к другу. Обычно намаявшиеся за день люди засыпали очень быстро после отбоя, но сейчас десяткам людей было не до сна, кто-то лежал молча, глядя в белесое летнее небо, на котором почти не различить было размытых звезд, кто-то делал вид, что спит, а иные тихо перешептывались.
Поближе к назначенному часу по одному они спустятся вниз, словно по нужде, а в действительности, чтобы блокировать офицерские каюты. Там к ним присоединится и часть матросов, оставшихся ночевать в кубриках. Многие перед сном уже успели заглянуть в тайники и припрятать на себе стамески, напильники, самодельные ножи. Ломики и топоры пока еще лежали в укромных местах.
Совсем немного времени оставалось до того момента, когда разлетится над палубой пронзительный свист, взметнется на ноги яростная матросская толпа, сомнет вахтенных, обезоружит их и с грохотом затопит палубы и отсеки корабля. Полетят сорванные ломами замки от помещений, где спрятаны боевые винтовки, и тогда уже не страшны будут матросам офицерские револьверы…
Но пока на верхней палубе было спокойно. Лишь корабельные склянки нарушали тишину.
Тихо было и внизу — на броневой и жилой палубах, в машинном отделении, в трюмах, в кубриках и за переборками офицерских кают. Давящее безмолвие чувствовалось и там, где был расположен пост № 3. Здесь, у входа в командирский отсек, находился металлический денежный сейф и шкаф с секретными документами. Спиною к ним и лицом к расходившимся от помещения левому и правому командирским коридорам стоял часовой с винтовкой.
В эту ночь часовым на посту № 3 был матрос 2-й статьи Сергей Краухов. И именно от него во многом зависело в эту ночь, куда повернут события в первые минуты выступления. К этому помещению примыкают коридоры, в которые выходят двери офицерских кают. Имея в руках винтовку с боевыми патронами, он должен будет прикрыть огнем первую группу восставших, которая ворвется сюда в назначенный миг.
Когда Сергей заступал на пост, еще не все офицеры разошлись по каютам. В течение часа несколько человек, возвращавшихся к себе, проходили близко от него, и в эти моменты он застывал как изваяние. Но когда удалялись, позволял себе расслабиться, вытереть платком пот с лица.
Стоять на посту в этом месте, где спертый воздух словно давил на грудь, туманил сознание и клонил в тяжелую дрему, всегда было для матросов сущей мукой. Назначение сюда расценивалось почти как наказание. Но на этот раз Сергей, услышав, что его направляют на пост № 3, был обрадован донельзя — теперь уж, хочешь не хочешь, он окажется в самой гуще событий, и пусть его товарищи будут в полной уверенности — он не подведет!
Рассказав Ярускину о предстоящем дежурстве, Сергей предложил включить вместо себя в боевую пятерку недавно прибывшего на корабль матроса Дыбенко. Парень заслуживает доверия, наверняка будет драться не щадя себя. Ярускин сказал, что подумает, и на этом
они расстались.Теперь Сергею оставалось только ждать назначенного срока. Все остальное от него уже не зависело. Пожалуй, еще ни разу в жизни время не тянулось для него так мучительно медленно. Получасовой промежуток между боем очередных склянок, звон которых глухо доносился сюда с верхней палубы, казался вечностью. Они должны пробить еще пять раз — и заполыхает на корабле огонь…
Миштовт сидел в своей каюте, просматривая список нижних чинов корабля. Сверяясь время от времени с листочком бумаги, лежащим сбоку, он аккуратно, без нажима ставил карандашом едва заметные кресты возле некоторых фамилий. Всего на листке были зафиксированы 23 нижних чина, за которыми с завтрашнего дня нужно установить наблюдение. Потом старший офицер стал подсчитывать, сколько из этих двадцати трех приходится на каждую роту. Интересно будет впоследствии обнародовать в кают-компании, кто именно из ротных командиров имел у себя под началом больше всего смутьянов. Можно себе представить, какая физиономия будет у этого «призера»… а «призером», похоже, быть Затурскому!
Он едва заметно усмехнулся, бросил карандаш на стол, потянулся за портсигаром. А все же прав был хлыщеватый ротмистр Шабельский, когда говорил, что хорошего агента никто заменить не может. Оказался же Ганькин подлинной находкой, сумел влезть в полное доверие к заговорщикам. Так и не заподозрили матросы его ни в чем. И вот теперь все нити в руках. Одно только вызывает беспокойство — неясен срок, установленный для выступления. Правда, теперь, когда главные зачинщики будут взяты под наблюдение, им не удастся использовать элемент внезапности. Все офицеры корабля предупреждены. Никаких крайностей уже не должно быть.
И все-таки надо было бы знать сроки. Очень надо! Если допустить дело хотя бы до выстрелов на корабле, то не миновать ответа. А впрочем… Всему офицерскому корпусу России известно, как реагировал государь император на сообщение о том, что служащие тюрьмы застрелили во время стихийного выступления многих заключенных. Он собственноручно начертал на докладе:
«Молодцы конвойные!»
Так что, если даже не углядишь начала бунта, это еще не беда. Главное — задушить его решительной рукой. Тогда и высокое начальство гневаться не будет, совсем напротив.
«А что, если, — размышлял Миштовт, — внезапность даст мятежникам такое преимущество, что все наши превентивные меры окажутся бесполезными? Тогда повторение «Потемкина»?.. Ну, уж не дай бог такого!..»
…Однажды Миштовт, стоя у борта на полном ходу корабля и глядя вниз с пятисаженной высоты на обтекающую в сумасшедшей скорости пенистую и словно свитую в тугой жгут струю, вдруг представил себе, как он падает вниз и порыв ветра срывает с его губ и уносит вдаль последний крик. Ему стало страшно тогда. Все внутри запротестовало, ужаснулось от одной мысли о подобной возможности. А «Потемкин»?.. Не дай боже, чтобы тебя скрутили грубые безжалостные руки и швырнули вниз с борта в воду… А если мятежникам удастся напасть внезапно, может быть и такое. Вот почему незнание срока, оговоренного матросами, так волновало и тревожило его.
В полночь в дверь каюты старшего офицера послышался осторожный, едва слышный стук. Недоумевая, кто бы это мог быть в такой неурочный час, Миштовт отпер дверь и с изумлением увидел перед собой Ганькина, босого, одетого лишь в брюки и нательную полосатую рубаху. Старший офицер пропустил его в каюту, снова повернул ключ и, давясь от гнева, сказал:
— Да ты с ума сошел, скотина! Я тебе строго-настрого приказывал не появляться у меня в каюте! Ты почему здесь?
— Виноват, вашскородие! Истинный крест, виноват… Но только никак нельзя было не прийти. Я пытался было все сообщить через их благородие мичмана Тирбаха, да только мне несподручно на верхней палубе было. И матросы, подошедши, помешали. А теперь я вроде бы как по нужде койку оставил, а сам к вам…